Мне его лавры не дают покоя,

Мне его лавры не дают покоя,
Я так завидую Есенинской тоске,
Когда стихи его как мёд текут рекою,
Как лист осенний лёг беззвучно на руке.
   
Вот вижу как в берёзовую рощу
Он входит, возле каждой постоит
Берёзки, а она тихонько ропщет
Ему надежды, опасения свои.
   
Или в дубраве вольной и могучей,
Такой же кучерявой как и он,
Когда она шумит мрачнее тучи
Под ветром и понятен этот стон
   
Ему как песня грустная рябины,
Что гроздья рясные протягивает нам,
Пусть городской он стал наполовину,
Его душа природою полна.
   
Жаль не был он ни разу на Алтае
Весной зелёной, пёстрой осенью, зимой,
Где словно в сказке всё поёт, цветёт и тает,
Слова в стихи слагаются легко.
   
Гам кабаков он понимал до боли,
Дым коромыслом, опрокинутый стакан,
Холодных улиц тесноту назвав неволей,
Переживал и как попав в капкан
   
Кричал надрывно голосом Хлопуши,
С собакой откровенно говорил
И может даже чёрту продал душу,
Недаром персиянку покорил.
   
А Анна, что потом жила в Париже,
Накидкой белой вечно память жгла,
Но всё таки была деревня ближе
И всё ему от сердца отдала.
 
 И вновь покоя не даёт это уменье,
Что с деревом, что с камнем говорить,
Какое то души перерожденье,
Деревня, город и по кругу повторить.
   
Принять страну такой, какою стала,
Поверить в новое и в чём то воспевать,
Проснуться и взглянуть на всё устало,
Пусть осудить, но ни за что не оплевать.
   
И он ушёл, пока был невиновен,
Пусть не по божески, но с чистою душой,
Оставшись русским до последней капли крови,
Он что то чувствовал и потому ушёл!