Воспоминания-2

Детство-удивительное время, когда небо кажется невероятно высоким, пронзительно голубым. Пышные, как вата, белые облака медленно проносятся, подставляя золотому солнцу то левый, то правый бок. Сколько себя помню, каждое лето, вероятно, даже часть осени я проводила в своей деревне Конобеево Московской области, в родовом уголочке, в большом бревенчатом доме на улице Октябрьской, который когда-то по брёвнышку прикатил прадед Иван из Воскресенска или его окрестностей, собрал обратно, и вот он уже стоит на новом месте. Ему точно больше 100 лет: бирюзовый красавец с белыми наличниками, украшенными ромбами и солнечными завитками, похожими на белые зефирки. Это мой дом, дом моего детства, который делит длинную улицу, которая ведет к храму Троицы, почти пополам. Здесь всегда лето, всегда тепло. Бабушка всегда молодая, готовит на плите или на печке - над живым огнем, что-то вкусное: например, куриный суп-лапшу (я люблю в нем молоденькую морковь прямо из глядки, нарезаную тонкими кругляшками нежно оранжевого цвета). Или жареную картошку с грибами или без грибов. Я ем ее очень горячую прямо со сковородки или по-местному с "тагана": на клеенчатой скатерти таган стоит на подставке в форме кучерявого цветочка из толстой проволоки, я люблю запивать картошку холодным молоком, отковыривать "кожарки" - корочки сливочного масла на картофельных дольках. Ещё бабушка пекла пироги с капустой и яйцом, повидлом и чудесные  плюшки-сердечки к чаю.  Плюшки мы готовили вместе. Это увлекательный процесс: нужно взять в руки лепёшечку мягкого теста цвета "брызги шампанского", помазать для начала яичным желтком, потом посыпать сахаром. Свернуть рулетик, перегнуть пополам и безжалостно разрезать острым ножом посередине. И тогда раскроется красивый ароматный цветочек из теста с жёлтыми прожилками и прозрачными крупинками на лепестках - красота! Останет подрумянить плюшки в духовке и съесть с превеликим наслаждением запивая густым крепким чаем.

Всё это деревенское детство в сандаликах с ремешками, когда все знакомые ребятишки собирались шумный гурьбой на сваленных соседских брёвнах у дороги под цветущим шиповником. Мы разговаривали обо всём на свете, играли в "поехали-поехали-стоп!", светофор и казаки-разбойники, время от времени забегая домой за парой сухарей с изюмом или или горбушкой "черняшки" - ржаного хлеба с душистым подсолнечным маслом и солью - это отдельная прожитая жизнь. Мне бы сейчас хотелось остановиться на вспоминаниях о моей бабушке Людмиле Ивановне Коняевой. Уроженке села Конобеево. В девичестве Леонтьевой. 1928 года рождения. Но это официально и социально, а для меня она-баба Люся. Остров покоя и любви. Самая красивая бабушка на свете. Говорливая, теплая, мудрая.

Вставка из книги

Храм моего детства стоял в самом устье нашей центральной улицы. На высоком месте - видно отовсюду. Умели же выбрать устроители высокое место! Но тогда, десятки лет назад, Троицкий храм представлял собой развалину, запустение: на ровном месте, на берегу Красного пруда - величественное высокое строение с двумя пределами и плотно примыкающей колокольней тёплого терракотового кирпича. Из тех самых строений конца XIX века, которые строили люди добрые на на совесть. По недоказанной легенде, в известь добавляли яйца для прочности и строили до самого неба. Вот он и стоит 200 лет. В этом храме трудилась певчей или, возможно,  регентом моя прабабушка Анастасия Фёдоровна Леонтьева, в девичестве Травкина. Храм стоял без крестов и куполов, без дверей. Пол был  разъезжен тракторными гусеницами и колесами грузовиков, на стенах граффити и надписи огромный жирный копотью нечитаемого содержимого. Здесь был гараж для колхозной техники.  Пела моя прабабушка не только в этом храме. Ещё один храм стоит в тридцати шагах от большого и красивого. Он закрыт и ходу в него нет.  Это ещё более древняя постройка, возможно, XVIII века. Маленькая, даже, я бы сказала, филигранная, однокупольная церковка из кирпича. С  табличкой из белого камня и надписью на древнеславянском языке, с иконками вмурованными в стену над окнами. Один раз я чудом попала внутрь.  Здесь земляной пол. Тут когда-то другая моя бабушка - отцова мать Анастасия Петровна в свою бытность колхозницей, сажала в торфяные горшочки какую-то рассаду. Но атмосфера тихая, тонкая, намоленная. Храм создаёт впечатление воронки в небо, это впечатление напрямую усиливает отсутствие купола. В нем прямо дышит и колышется воздух в лучах солнечного света. На стенах угадываются следы фресок. Именно под куполом этого храма к небесам возносился высокий и чистый голос моей прабабушки.

Мне невыносимо тяжело писать. Я вязну в подробностях и воспоминаниях: своих, бабушкиных, маминых, отцовых.  В обрывках чужих историй и легенд, связанных с нашей родовой жизнью в этом большом и древнем поселении в пойме реки Нерская, в окружении Безымянного оврага и рукотворных прудов.
 Мне не хватает дара, таланту, объемного видения художника, чтобы не утонуть в этом море разливанном.  Поэтому буду проста. Я просто напишу, как и о чем мне рассказывали.

Это тоже интересно. Жизнь есть текст. А уж текст то я верно помню, память то мне верно служит. На словеса - она цепкая, ничего не упустит и соврать не даст! Так что сама я себе ни пяди не уступлю и песни из слова не выкину. Расскажу, как мне сказывали.
И памятник сей меня переживет и тлена убежит.

Начнем!

Я тут упомянула Красный пруд. "красный" в старину означало -красивый! И немудрено: в глади пруда и сейчас отражается горделивый Троицкий собор. Его прилично отреставрировали , вернули к жизни и каждый год подкрашивают кирпичи в разные оттенки терракотового, кармина, красновато-вишнёвого и прорисовывают белые полосочки фальшивого цемента.  Храм и маленькое церковное кладбище из трёх старых могил окружает внушительный кирпичный забор под железной крышей по всему периметру. Вырос и хорошенький, совершенно бюргерский дом священника на территории храма. От таких вложений в обустройство хозяйства и уровня экономических преобразований в одном отдельно взятом приходе просто кружится голова. Но вернёмся к "красному" и прекрасному.
Сейчас пруд представляет собой довольно глубокий рукотворный карьер с мутной, сомнительной чистоты водой. В детстве я и вся деревенская шпана, разумеется, там купались. Бесстрашные дети летом и сегодня множат наш подвиг. Сейчас я себе этого не представляю. Очень уж грязнои кажется вода. Ещё в пруду живёт одинокая выдра. Порой её гордую угольную головку можно узреть над водой в вечерних сумерках. Она рассекает гладь пруда, оставляя за собой усатую волну, и исчезает в скудном ивняке на берегу.  Кто-приспособил пруд для полива огорода и протянул в воду длинный шланг, периодически насос начинает жужжать, что не добавляет никакой романтики для купания в отражённом в гладкой воде перевёрнутом храме. Остаётся мне только любоваться прекрасной картиной на закате с берега: небо цвета абрикоса, румяные всполохи, чернильные полосы надвигающихся сумерек и два храма соприкасаются подошвами: один на земле, другой в воде.


Еда

По воспоминаниям бабушки они "сучили лапшу": пресное тесто тонко раскатывали, подсушивали, нарезали соломкой и сушили на теплой печке. Пекли на жаровне пироги в печке, варили щи. Меня умиляляет история с "утопленниками".  Так называли пироги из притоплёного в воде теста.
Я прямо представляю приглашение к столу: "Пошли утопленников есть!"
Может, как-то по-другому говорили, не суть. Тут интересна технология.
 Кусок теста притапливали в ведре с водой под грузом.  Зачем? Ума не приложу. Может, тесто нужно было летом охладить, избавить от пузырьков. Холодильников то не было в прабабкиной избе. Потом из этого теста пекли пироги-утопленники. Не пробовала, не знаю. Ну, наверное, вкусно, раз  такое невкусное название продержалось в бытовом обиходе до эпохи электрификации бабьих закутов.
 
Ещё в русской печке мылись. Как я понимаю, грели воду и в тесном запечном закутке просто мылись, как в теплом закрытом от глаз  углу, где жар кирпичей не давал ногам замёрзнуть на стылом полу. Жар воду просушивал. На этой же остывшей до тепла печке спали по одному-два, бабушки сказывали внукам сказки, там же в закутке держали зимой новорожденных козлят, чтобы не замёрзли в ледяном хлеву и подросли до весны. Очень славная детская забава - играть с козлятами прямо дома, возле печки в отгороженном углу. Они перескакивали перегородку, прыгали по кухне. Вот смеху то было!

Сказку про семерых козлят прабабка Анастасия знала и сказывала. Не мне, конечно, а дочери. Сюжет расхожий, а вот песенка особая, в ней в песенке мама-коза ласково называла детишек "Козлятушки-голубятушки".

Сказка.

ИмЯ

История моего имянаречения - отдельная песня с тремя припевами.
И участие бабушки тут неоспоримо!
Пока мама в роддоме уже ласково называла меня Люсенькой, отец на пару с тёщей Людмилой Ивановной (Людмила, людям мИла", говаривала , как я помню, моя бабушка) отправились в ЗАГС оформить на младенца Свидетельство о рождении.
И там отец единолично принял решение назвать меня Анастасией, как свою мать. И Людмила Ивановна его в том поддержала. Ход рассуждений у нее был такой:
"Мать моя Анастасия всю жизнь с мужем прожила. Мать зятя Анастасия - тоже. А я вот несчастная, в разводе, детей одна растила. Пусть лучше будет Анастасия, счастливей будет!" К слову, в год моего рождения и умерла Анастасия Федоровна Леонтьева. Разница у нас - полгода. А я родилась сильно недоношенной, раньше срока  на три с половиной месяца. Выжила чудом. Да при этом скромность была в характере бабушки, нежелание выставлять себя на первое место. Спорить она не стала.
Приходят они с новостью к маме. А она это взяла и приняла, хотя свекровь свою терпеть не могла. Не стала настаивать. Так я стала Настей.
Отдельная тема, что родители в своей непонятной манере шутить меня в младенчестве параллельно "Настеньке" ещё "Ваняткой" называли.
Странное утешение отцу девочки, если он хотел мальчика.
Что творится после этого в жизни девочки я живописать не буду.
Просто скажу: дорогие, не делайте, пожалуйста, так никогда! Даже в шутку.

Для бабушки я была Настюшка-красотушка. Никто никогда не называл меня ласковей! Батя величал "Настельпунделем" (а я его в ответ: "Папердупелем"). Ещё я была у него "Нонеттой".  А между собой супруги, моя мать и отец величали друг друга "Кыса" и "Кшиса". Среди всего этого разнообразия семейных кличек, бабушкино ласковое назвище было самым нормальным. Моя мать величала меня Наськой, сестру мою  Светкой. В этом есть что-то от эпохи Ивана Грозного, который своих подчиненных, вне зависимости от их положения, называл уменьшительно, но далеко не ласкательно Васьками и Ондрюшками. До сих пор этой древней просторечной манеры терпеть не могу, потому что матушка пропускала в слове Настька даже букву "т". К слову сказать, я каждый раз возражаю. И теперь меня уже величают Настенькой и любимой дочкой. Увы, "Настенька" мне также не особо нравится. Мое ухо улавливает  здесь псевдорусскую фальшь.   
С "Настасьей" тоже что-то не то. "Ах Настасья ты, Настасья, отворяй-ка ворота. Принимай-ка сокола". Принуждение открыть какому-то соколу с горы свои воротА и насмешливая манера отца, видимо тому причина. И все сразу в связи с "Настасьей" про эти воротА  вспоминали.
А, собственно, мои ворота, кому хочу, тому отворяю. Из чувства противоречия - никаких "Настасьев" не терплю.
А вот версию имени "НастасЕя" я полюбила. Так меня называл мой учитель игры на гуслях Евгений Летошников. Теперь "Настасея
Ильичёва" - мое творческое имя для страницы стихов и прозы на "стихире". Нашла ему такое применение.
Странная версия  имени "Настёна", так меня кто-то из учителей называл в школе, до сих пор не могу идентифицировать как свое имя, скорее как неудачную рифму к батончику "Сластёна" (пастила в шоколаде с тончайшей лимонной мармеладной прослойкой. Первый класс. О верните мне этот вкус!!!) Поэтому в лучших своих фантазиях остаюсь для самой себя Настюшкой красотушкой.