Король проклятий ремейк

Когда над миром пала тень немая
И страх, как дым, клубился в тишине,
В глубинах лет, дыханьем облекаясь,
Рождался лик, неведомый земле.

Не бог высот, не страж лучей рассвета,
Не вождь путей, не покровитель дней —
Но дух времён погибнувшего света,
Владыка тьмы и сумрачных огней.

В очах его — недвижный холод вечный,
Как отблеск звёзд в застывшей пустоте;
И смех его, глухой и бессердечный,
Таил печать суда в немой черте.

Он шёл — и мир смыкался в изнеможенье,
И ветер стих, и гаснул дальний свет,
И храмы, полные былого вдохновенья,
Дрожали, чуя гибельный ответ.

Где он ступал — там меркло всё святое,
Гас свет молитв, как слабая свеча,
И страх вставал над бездною людскою,
Как чёрный пик безмолвного меча.

Но годы шли — и память холодела,
Стирался след, как надпись на песке,
И тень легенд тускнела и редела,
Теряясь в человеческой тоске.

Лишь в глубине забытых созерцаний,
В глухих стенах отринутых святынь
Жил тихий зов запретных откровений
О властелине сумрачных далин.

И вдруг — как гром сквозь сон тысячелетий
Разорван мрак, что сдерживал огонь,
И древний взор, суровей всех на свете,
Сквозь плоть людскую поднялся, как бронь.

В чужом лице — но с прежнею печатью,
Он вновь взглянул на трепетный предел,
И ночь дрожала скрытым сладострастьем
Пред тем, кто смертью дышать умел.

И смех его — как звон клинка о камень —
Катился вдаль по сумрачной стране:
«Вы — прах времён, исчезнувших веками,
И мир — лишь тень в угаснувшем огне».

И в тот же миг, как треснувшая бездна,
Всколыхнулась незримая стена,
И тьма восстала, древняя и грозная,
Как буря, что веками спит без сна.

И те, в ком тлел ещё огонь спасенья,
Вставали в бой на гибельном пути —
Но ночь сильней их хрупкого стремленья,
Когда она решилась расцвести.

Он — гнев времён, их тайное проклятье,
Он — трон, воздвигнутый из боли и теней,
Он — смех судьбы над пропастью распятья
И властелин погибших алтарей.

И если вновь настанет час крушенья
И свет последних звёзд уйдёт во мглу —
Он встанет вновь, как вечное свершенье,
Над миром, павшим в пепельном пылу.

И станет ясно в мёртвом безмолвии,
Когда исчезнет голос суеты:
Что власть его — не в гневе и не в крови,
Но в праве тьмы на вечность пустоты.