Зимняя Одиссея

I.
Сверкает все. Белым бело.
Как будто звезды намело,
и мир себя как лист бумаги
кладет и требует отваги
писца, уверенной руки,
слепца, которому враги,
не видящие цель и повод, -
все слуги случая слепого.
Лишь для него есть связь времен,
в меандр сращивались в нем
все стертые до дыр дороги,
он видел, как спускались Боги…
Кто пел? Кто стилосом водил?
Как будто по снегу ходил,
едва касаясь снега, полон
предчувствия, столетний ворон.


II.
Мне много лет. Как старец у Гомера,
Лаэрт, живу еще, но дом мой занесен
снегами. Тот, кто думал, что есть мера
снегам, - ошибся. Видно, Посейдон
ещё разгневан, сверху посылая
на наши головы свой буйный океан,
и медлит Одиссея, Менелая
с победой возвращение из стран,
весьма далёких. В чем мы провинились?
Забыли разве, как маяк, глаза слепя,
зовет? Мы перестали верить или
пускаться в путь, чтобы найти себя?
Простите, Боги! Кто-то ведь заметил:
живи хоть век, но не отдавший дара – вор!
И если я живу ещё на свете,
то только потому, что кто-то ткёт ковёр.
Мне много лет. Мне не подняться в гору.
И скользкий мир, - столикий, как Протей,
не додержать до истины, мне впору
возделывать свой сад и с моря ждать детей.

III.
Но тают льды. И снова возникает
под ними незатейливый подснежник,
как будто бы выходит Навсикая
на берег полоскать свои одежды.

Все тот же смех и та же тонкость линий –
посланники надежды, - возвещают,
что жизнь легка, и глаз ее павлиний
взлетает над унылыми вещами.

И всё, что нужно, это, сбросив тяжесть
и правдою, как простынёй, укрывшись,
вести рассказ всю ночь, пока не ляжет
весенний луч на сгорбленные крыши.