Страстная пятница - Достоинство на Голгофе

С утра лишь дождь поплакал тихо,
В предчувствии немой беды,
И замерло под небом лихо,
Стирая грешные следы.

Сгустились тучи над холмами,
Тяжелый полог приземля,
И скорбными едва устами
Вздохнула горькая земля.

Под гул, под плевки, под удар по ланитам,
Где воздух прогорк от камней и острот,
Шли воины строем, Понтием сытым
Назначены стражей к Тому, Кто спасет.
Они нахлобучили, зубы оскалив,
Венец, где шипы — словно сотня гвоздей.
Бесстрастно смотрели, как кровь по опалам
Стекает на бровь Иудейских Царей.

Бессердечие. Точка. И дальше по кругу:
Вот крест неподъемный ломает ключицы,
Вот старый Агасфер толкает Иисуса в испуге:
«Иди! Не смей тут у стены притулиться!»
И Божий Агнец, спотыкаясь о камни,
Влачит Свою ношу под хохот и вой.
А там, впереди, словно в будничной драме,
Уже стерегут Его плат с бахромой.

Дележ у охраны: «Этот плащ мне! Хитон твой по жребию!»
В глазах ни стыда, лишь азарт барыша.
Он дышит еще, но они уже в небе
Рисуют монету, над телом шурша.

Скорбит земля, и небо потемнело,
Затихло всё в предчувствии беды.
На крест возносят трепетное тело,
А на песке кровавые следы.

Земля дрожит. Разверзлись камни,
И тьма сгустилась в час шестой.
Глаза скорбящей Божьей Мамы
Глядят с безмолвной немотой.

Стоит Она у подножья,
Где Сын Её главой поник.
Душа пронзённая — о, Боже! —
Вмещает мира скорбный крик.

«Свершилось», — тихое дыханье,
И завеса разодрана.
Кончается земное рванье,
Душа свободна и вольна.

Свершилось всё в смирении безгласном,
Под крики черни. В терновом венце
Огни надежды в этот миг угасли,
Печать покоя на святом лице.

Завеса в храме надвое порвалась,
И содрогнулись гордые скалы.
Лишь тишина глубокая осталась
Среди густой, безжизненной мглы.

Проткнул Лонгин тело — не жестом печали,
Не в страхе, а так… как в горшке, на обед,
Ты вилкой посмотришь, сварилась? Едва ли.
Сварилась. Конец. Только Бога уж нет.

Здесь подлость правила свой пир глумливый, жадный,
Здесь бессердечие звенело серебром,
И воин, видя взор уже прохладный,
Ребро пронзил бессмысленным копьём.

Вокруг — вернисаж из моральных уродов,
Рассвет алчной злобы и подлых теней.
Бегут апостолы поджавши живот свой,
Один Иоанн, словно верный кремень.
И две Марии… О, вы не смотрите,
Как мать над Сыном комкает платок.
В том горьком дыме, в той кромешной обиде
Лишь честь Голгофы учит чтить назубок.

Средь издёвок, предательства, жадной гордыни,
Где достоинство втоптано в прах,
Человечность Христа, как святая святыня,
Оживает в смиренных чертах.

И в этом смрадном, душегубном чаде,
Где совесть спит, подохнув в барыше,
Вдруг Дисмас-вор, распятый Бога ради,
Заговорил о правде и душе.
Он, грабивший, быть может, лишь этих тварей,
Что били, плевали, измывали Христа,
Сказал: «Прими…» И стал светлей, чем в алтаре,
Средь стаи тех, в ком сердца нет и перста.

Так повелось: где святость в муке тает,
Где жадность мечет жребий на хитон,
Не человек порою правду знает,
А тот разбойник, что был осужден.

Гнетущий мрак, где бессердечия копоть…
Но кровь Христа — единственный закон.
И Божия, Пречистая, там Матерь
Стоит, как Совесть и Честь без корон.

Вода и Кровь текли на камень пыльный,
Омыв не тело — черствость злых сердец.
Лишь Он один, в тиши бессильной,
 Мать, две Марии и  Иоанн, как верный жнец.

Ученики в кустах дрожали, словно тени,
Гнетущий мрак объял святой Сион.
В том страшном дне, где не было спасений
Ни от гвоздей, ни от колючих терний,
Что впились в лоб, как ледяной нелюдей закон.

Вдруг просияла честь — негромкая, простая:
В терновом скорбном и безмолвном венце.
Не в крике злом, а в том, как Он прощает,
И в слезной, вечной горечи на Матери лице.

Ведь там, где гвозди, боль и уксус на исходе,
Где человечность пала в грязный ров,
Достоинство стояло на Голгофе,
Превыше копий, жребиев и слов.

Этот стон сквозь века над землёю несётся,
Обличая их грех и позор.
Но за тьмою великое солнце проснётся,
Смерти вынеся свой приговор.

Плащаница в храме строгом
Лежит, как в гробе, у икон.
Мы предстоим перед порогом,
Где мир в молчанье погружён.

Великий пятничный вечер —
Не время праздных слов и встреч.
Зажги свечу, расправь-ка плечи,
Сумей Любовь в душе сберечь.

Ещё не Воскресенье. Рано.
Но в этой скорбной тишине
Царит надежда богоданна,
Как свет, мерцающий на дне.

Ещё не праздник. Тайной зыбкой
Надежда теплится на дне.
Пока лишь вера, тихой скрипкой,
Звучит в прозрачной тишине.

Пусть сердце плачет и смирится,
Колени склонены в пыли.
В субботу тихо растворится
Печаль у каменной скалы.

А ныне — Крест. И состраданье.
Любовь, распятая за всех.
Прими душой сие страданье
И стань светлей, отринув грех.