ДекамеронЪ. День первый. Новелла восьмая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

(Продолжение)

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ.

НОВЕЛЛА ВОСЬМАЯ

Краткое содержание новеллы:

Гвильельмо Борсьере в тонких выражениях укоряет в скупости мессера Эрмино де Гримальди

Примечания:

*Эрмино де Гримальди — выдуманный Боккаччо член богатого и знатного генуэзского семейства Гримальди (в народе героя Д. Боккаччо звали Эрмино Скареда).
*Гвильельмо Борсьере, иначе Гульельмо Борсиере — флорентиец, пользовавшийся большим влиянием во многих знатных домах Италии. Упомянут в «Божественной комедии» Данте как «недавно принесший старым воинам нерадостный рассказ об их отечестве», что указывает на дату его смерти — около 1300 г.
*Первоначальное значение слова «подонки» — «осадок», «мутная гуща на дне»; в целом смысл употребленного выражения соответствует выражению «в  мутной гуще пороков». Другое значение слова «подонки»  — деклассированные, разложившиеся, преступные элементы, низы общества — появилось позже.
*Скуд — (неол. авт.), от слова скудость (скудность) – бедность, убожество, недостаточность чего-либо.


За Филострато там сидела Лауретта;
Послушав похвалы сметливости чтеца,
И, зная, что уж к ней приходит эстафета,
Сама, без приказанья, проворно начала:
— Новелла, что была, азартно побуждает
Подругам рассказать подобный эпизод,
В котором балагур купца изобличает
В стремлении к деньгам, слагающим доход.

История моя на прошлую походит,
Приятна будет вам хотя бы потому,
Что, к радости, она в развязке суть находит,
Где милость в торжестве и благо наверху.
Итак, жил человек по имени Гримальди,*
Богат и родовит, до крайности скупой.
Богаче не сыскать, чем он, во всей Италии,
Гвильельмо, острослов корил его сумой.*

И как богатством он превысил толстосумов,
Так, выше меры той, и скупостью – скупцов.
Не жаловал другим ни суммы, ни полсуммы,
Не вынимал монет из полных сундуков.
Скупился богатей не только для прохожих,
Но и себя купец не жаловал ничем.
Ходил, в плаще – на нищего похожий,
Поклоны отдавал и то богач не всем.

Понятно, почему Эрмино де Гримальди
За скаредность его прозвали – скупердяй.
Фамилию же ту забвению предали,
И стали называть – Эрмино Скареда.
Не тратя ничего, он делался богаче.
Случилось – прибыл к ним потешный человек.
Он был красноречив, умён, и того паче –
Умел слагать стихи Борсьере, как памфлет.

Гвильельмо не похож на нынешнее племя
Презренных богачей, чьё кредо – лишь разврат.
Они безмерно лгут и "каются" всё время,
Ослами их прозвать, и то, тот больше свят.
Воспитаны они среди порочной черни,
Росли скорей в грязи, чем, чисто, при дворе.
И ничего сказать, по сути, не умели,
Мычали только лишь и цыкали оне.

Тогда в те времена поэты даже пели,
И речи – стрелы их вонзались прямо в цель.
А целью для словца – являлись колыбели,
Испачканные в грязь и, высохшую в сель.
Потешные могли игривыми речами
Усталых духом дам поддерживать внутри.
И, точно их отцы, подпитывать спичами,
И воспаряли те, и бодростью росли.

Теперь же хохмачи несут лишь злые речи,
От одного к другому, сея сорняки.
И плевелы их те, как хвощ – вампир ползучий,
Съедают изнутри, и соки пьют в ночи.
В присутствии людей рассказывают мерзость,
Бросают друг на друга уродливую тень,
Кто больше заплатил, того те не унизят,
А кто не платит им, – измазан будет в чернь.

Немного увлеклась, на нечисть, негодуя,
И справедлив мой гнев и злоба та моя.
Однако, заняла я время, протестуя,
Вернусь опять к тому, с чего и начала.
Гвильельмо – остряка тут встретили с почётом,
Охотно принимали все в Генуе его.
Пробыв немного дней, не вёл слагатель счёта, –
Эрмино возжелал увидеть самого.

Купец улышал, что Гвильельмо ди Борсьере
Достойный человек и меткий рифмоплёт,
И принял он его в изысканной манере,
Авось, радушие то пойдёт ему в зачёт.
Беседы вёл с певцом при местных генуэзцах,
Повёл его и их в красивый новый дом.
И задал свой вопрос, как будто бы от сердца:
— Скажите, мессер мой: чего добавить в нём?

Бывали вы везде и многое видали,
Не скажете ли мне, чего-нибудь того,
Чтоб в доме мы своём на стенах написали,
На самом видном месте – чтоб меткое словцо.
Услышав речи те, столь режущие уши,
Гвильельмо размышлял и искренне сказал:
— Едва ль сумею я озвучить тезис сущий,
Который бы сеньор нигде не услыхал.
 
Но, коль угодно вам, я укажу такую,
Не видели, пожалуй, того вы никогда.
И надписью я той вам нечто растолкую,
А вы, уже, сеньор, решите, что – куда.
— Прошу вас, монсеньор, скажите же скорее,
Не терпится уж мне украсить мой фасад.
Гвильельмо произнёс: — Чтоб быстро и вернее:
Велите: «Благородство» над входом написать.

Услышав те слова, Эрмино тут опешил,
Им сразу овладел такой ужасный стыд,
Что подавил его, и дух едва не вышиб,
А бледный лик его окрасился на миг.
Богач сказал ему: — Мой ревностный Гвильельмо,
Я обещаю вам и прочим господам,
Что напишу его так искренне и верно,
Что отвечать оно по правде будет нам.

Тогда у всех у вас не будет оснований
Сказать уж про меня: «Не видел он того:
Творящего добра, любви и состраданий,
Ни скуда не видал, ни горя, ничего».*
С тех пор и впредь его исконно называли:
Эрмино де Гримальди – хороший человек.
Про Скареда того в народе забывали,
И не было, чем он, добрее никого.

(Продолжение следует)