Антропология, как повод

 В начале XXI века антропологическое пространство, несмотря на новомодность научного интереса к этому предмету, продолжает сжиматься, как шагреневая кожа, все более устремляясь к параметрам метафизической точки, заключающей некую бесконечность. Это, конечно же, замечательная и глубокая, но не очень доступная мысль, нуждается в раскрытии и пояснении, чем автор, то есть я, и предполагает заняться.

I. От познания сотворённого - к постижению творящего.

 Поутихли споры кибернетиков и гуманитариев о принципиальной возможности создания искусственного интеллекта: компьютерная программа выигрывает матч у лучшего шахматиста планеты. Возможности ординарных, широко тиражируемых программ, вполне доступных для пользователя, своими интеллектуалными и творческими ресурсами более впечатляют как раз тех гуманитариев, которые некогда скептически относились к самой идее создания чего-либо подобного (к числу этой уходящей в прошлое когорты автор относит и себя). Профессии компьютерного дизайнера, компьютерного полиграфиста, компьютерного конструктора и т. д., становятся массовыми и банальными, но по своим результатам вызывают зависть у архаично работающих, даже незаурядных художников-декораторов, издателей, инженеров, изобретателей. Я не говорю уже о современных научных исследованиях, практически невозможныых без использования компьютеров.
  Правда и то, что фантастические представления о киборгах и биороботах оказались неадекватными их первичным реальным воплощениям.  Симбиоз естественного и искусственного интеллектов, уже существует, но этот симбиоз не органический (телесный), как представлялось прежде, а функциональный.  Не только профессиональные программисты и хакеры, но и масса взрослых дилетантов и детей проводят в общении с компьютером почти всё время бодрствования, обнаруживая зависимость более стойкую, чем наркотическая. Две, понимавшиеся, как противоположные, сферы бытия: объективная и субъективная реальности, пополнились третьей - реальностью виртуальной, включающей в себя характеристики первой и второй.  В этой виртуальной реальности, существующей на основе функционального контакта электронного и человеческого интеллектов, как раз и протекает бытие не только прагматической информации, но и чувств, общения, эстетических переживаний, тщеславных проявлений, корыстных вожделений, даже секса.  Все это для многих оказывается более притягательным и желанным, чем естественные, или, теперь уже лучше сказать - традиционные аналоги.
 Не новая идея о перспективной задаче переноса кода, сущности и основных, базовых для дальнейшего полного само воплощения характеристик человека на другой, более совершенный, чем белок, материальный субстрат (носитель), задача, связанная с необходимостью космической экспансии, хотя бы в силу возможных изменений условий существования на земле - эта задача начинает проходить первые действия своего решения.  Конечно, пока что это только первобытная эпоха, каменный век. Но – «лиха беда начало».
  Разумеется, не для решения этой умозрительно-гипотетической задачи осуществляются научные исследования человека. Однако, в современной науке реализация античного еще призыва "Познай самого себя", происходит при очевидном смещении акцента от метафизики к "физике". Ведущим стимулом здесь выступает сочетание самодостаточной внутренней детерминации человеческого познания, как такового и потребности в решении научных задач, связанных, прежде всего, с борьбой против массовых заболеваний, имеющих вирусную и наследственно-генетическую этимологию, заболеваний, угрожающих существованию человека, как антропологического вида. Достижения науки в этой области таковы, что они уже позволяют решать и еще более надеяться на решение не только прикладных задач (таких, например, как создание различных органов человеческого организма для их дальнейшей имплантации), но и более масштабных проектов, не так давно представлявшихся просто фантастическими.
  После облетевшего все мировые СМИ сообщения о завершении работ по расшифровке генетического кода человека, публицистические фантазии (далеко не беспочвенные) на эту тему не знают предела, а обалдевшие парламентарии многих стран в спешном порядке принимают законы и декларации, одни нелепей других. Американская пресса, располагающая самым мощным профессионалным потенциалом и, во многом, построенная на сенсации, была наполнена самыми экзотическими проектами по клонированию и генетико-евгеническому моделированию человека, а также самыми экстравагантными сообщениями на эту тему.
  Гипотетический проект "намбер ван" - конечно же клонирование Иисуса Христа.  Как говорится, за что боролись, на то и напоролись: дождались-таки, если не мессии, так хотя бы реальных сроков второго пришествия. В образовавшейся у генетической лаборатории очереди можно разглядеть добрые глаза Владимира Ильича, спокойно попыхивающего трубкой Иосифа Виссарионовича, нервно обкусывающего ногти Гитлера и некоторых других известных товарищей и господ.  Нет недостатка и в сугубо частных, интимных инициативах. 
 Один американский старикан-миллионер в порыве бешенной маразматической ревности, прикончил свою, юную любовницу. Тяжело переживая случившееся, однако уже на нарах, мучимый, очевидно, совестью и интимным желанием одновременно, он прямо из кутузки заказал клонирование своей возлюбленной, отстегнув при этом шестизначную сумму. Но, видно, до конца вопрос не продумал.  Кого же обнимет и утешит очаровательный плод генетической революции через роковой для заказчика срок достижения им, плодом, совершеннолетия? Заказывать же клонирование от собственных останков былых возможностей престарелый похотливый ревнивец не стал, очевидно понимая это дело, как воспроизводство имевшегося на момент заказа качества.
  Современные достижения генетики подпитывают новой калорийной пищей известные евгенические идеи о совершенствовании природы человека.  Только в основу нынешних планов закладывается не принцип "селекции", а потенциальные возможности генетико-евгенического моделирования. Если подходить к этим настроениям с позиции необходимости устранения обнаруженных в конкретных случаях генетических патологий, обуславливающих тяжкие недуги, физические уродства, физиологические деформации и
т. п. - никаких особых вопросов, в том числе и нравственного характера, не возникает.  Если же речь идёт о проектах усовершенствования интеллектуальных, волевых, эмоциональных, нравственных качеств человека, даже его физических возможностей - здесь возникают серьёзные сомнения и опасения.  Какой учёный совет будет определять параметры генетико-евгенического проекта совершенствования человека? Вряд ли в такой совет согласился бы войти, скажем, Папа Римский. А вот Бен Ладен, с его известной благосклонностью к достижениям биологии (вирусологии) и стремлением усовершенствовать мир по своему подобию - вполне. В этой связи вспоминается малоизвестный фильм "День гнева", который, как мне представляется, посильней своего первоисточника (рассказа Гансовского).  В одном из таинственных заповедников существуют, так называемые, отарки - медведи, обладающие интеллектом, во много крат превосходящем человеческий и особыми экстрасенсорными качествами. Подчинив себе местное население, они, в своих биологических лабораториях, пытаются по своему подобию усовершенствовать природу человека, его интеллектуальные и физические данные. Сфера же эмоционально-нравственная, определяется ими, как "нецелесообразная". "Кто такие эти отарки?"- спрашивает герой фильма, еще не ведающий о происходящем, у проводника по заповеднику (последнего впечатляюще играет замечательный актёр Петренко). "Да так, обычное зверьё”, - отвечает местный авторитет. И еще одна его фраза: "Не все те, кто умеют говорить - люди". Это иносказание имеет вполне понятный и, увы, актуальный смысл.
  В чем-то похожая на нынешнюю ситуацию в генетике человека, в середине 80-х годов прошедшего века, сложилась обстановка в области исследований нейродинамических кодов психической деятельности. Сейчас очевидно, что ажиотаж (больше журналистский, чем научный), возникший вокруг этой темы заметно поугас. Во всяком случае, за прошедшие почти двадцать лет "прибора" для чтения мыслей, слава Богу, создано не было. Да и сообщений об открытии непреложной "формулы", объясняющей психофизическую проблему, увы, не слышно.  Тем не менее, к несомненным достижениям в этой области, помимо конкретных естественно-научных результатов самих исследований, следует отнести не только новационно-прогностические философские интерпретации (например, известная концепция профессора Давида Дубровского), но и конкретные практические результаты: сотни исцелённых с органическими поражениями и функциональными расстройствами мозга.
  Недавно мне довелось слушать и смотреть по телевизору запись выступления академика Бехтеревой, одного из ведущих специалистов по изучению нейродинамических кодов. Но, как оказалось, занимают её проблемы не научные, а имеющие несколько иное свойство. В своём рассказе Бехтерева делилась тяжёлыми и сложными переживаниями, связанными с утратой дорогого и близкого человека - мужа. Однажды она стояла у окна своей квартиры и увидела смотрящего на это окно человека.  Необычное чувство охватило её сразу. Присмотревшись, по известным только ей деталям одежды и особенностям облика этого человека, она поняла: внизу, на улице мог стоять только её умерший муж. Психиатр Бехтерева, хорошо знающая естественную психическую природу подобных явлений, вполне могла дать происходящему соответствующее истолкование. Однако, у этого случая оказался свидетель и очевидец. Бехтерева попросила находившуюся в это время в комнате женщину подойти к окну и спросила у неё, не знает ли она человека, стоящего на улице. С округлившимися от ужаса и удивления глазами, женщина назвала имя её мужа. Через некоторое время явление исчезло. Рассказывала обо всём этом Бехтерева спокойно, ненавязчиво. Говорила о том, что случившееся заставило её многое переосмыслить, что в жизни подобных случаев гораздо больше, чем признаний очевидцев по этому поводу. Некоторые из них, люди достаточно образованные и не хотят насильственно принимать психотропные препараты в условиях соответствующего стационара. Конечное, все мы люди: академики, вагоновожатые, правители, пенсионеры на лавочках. Это с одной, так сказать, антропологической стороны. Но, с другой - все же люди разные. И это различие в подобных случаях следует учитывать. Академик Бехтерева, "воскрешатель усопших" маг Лонго, гипнотабельная провинциалка, благоговейно принимающая "заряженную" Чумаком воду - далеко не тождественные источники свидетельств.
  Для снятия возможных подозрений об экзальтации автора по поводу приведенного выше случая и некоторых других, о которых речь впереди, приведу один анекдот. На коммерческий сеанс по спиритизму приходит мальчик и покупает билет. "Чей бы ты хотел вызвать дух?", - спрашивают у него. "Моего дедушки", - отвечает мальчик. Через некоторое время в полутёмной комнате раздаётся страшный, потусторонний голос: "Здравствуй, мой дорогой внучек! - Привет, дедуля. А ты это откуда? - Как откуда, - продолжает потусторонний голос, - с того света. - А что ты там делаешь? Ты же еще не умер."
  Серьёзный разговор на затронутую тему - дело специальное и отдельное. Здесь хотелось лишь заметить, что разные уровни свидетельств и различные формы проявлений подобных феноменов, да и некоторый материал собственного опыта, заставляют относиться к ним критически, иронично и, вместе с тем, достаточно серьёзно.
  После этого отступления (которое, как мы увидим, не случайно) вернёмся, собственно, к сюжетам более близким к научной и философской антропологии. Из всего сказанного выше, я надеюсь, будет в какой-то мере обоснованным, утверждение о том, что человеческий разум (сегодня уже в сотрудничестве с электронным) берёт в "аренду" у Бога всё большие участки "антропологического поля" и, похоже, на вечное пользование. Однако, в результате такого, преимущественно естественно-научного, "возделывания", метафизическая сторона антропологии нередко превращается в интеграл, в двоичную систему программирования, в непреложное содержание генетики. Теософская же составляющая антропологии вообще выводится за границы позитивной гносеологии, даже за пределы трансцедентального познания. Эта составляющая утрачивает даже характеристики атрибута веры, превращаясь в миф. Такая тенденция, если я её верно улавливаю, не только ограничивает возможности антропологического познания, но и суживает, если не исключает, наиболее существенные и сложные, на мой взгляд, сферы самого объекта.
  В свое время дедушка Фейербах с его "абстрактом" понимания родовой (видовой) сущности человека, как оказалось, был глубже и перспективнее, чем всё и конкретно ничего не объясняющая "совокупность общественных отношений". С тех времён до современных интеграций философской антропологии и социобиологии утекло много философской воды, живой и мертвой.  Этот "бурный поток", протекающий в Хроносе, животворно орошает "антропологическое поле" Логоса, хотя иногда мертвый селевой оползень затапливает это поле так, что губит не только плодотворные ростки мысли, но уничтожает и их антропологических носителей. И тогда, утоляя жажду исключительно водой мёртвой, остаётся только гадать, почему, например, одна и та же пресловутая "совокупность общественных отношений" кому-то на всю жизнь детерминирует качества негодяя, а кому-то черты праведника? И никакими схоластическими и эмпирическими уловками эти вопросы не решишь. В условиях "совокупности" подобных общественных отношений, когда одна половина населения находится в лагерях, а другая, одобряя это с громкой радостью, с тихим ужасом не исключает подобную возможность для себя, в таких условиях жизнеустройства все критерии оценок деформируются: духовные и научные - нивелируются, идеологические и правовые - действуют по усмотрению власти.  Попробуй тут разберись, кто негодяй, а кто праведник, если в этом не смогли разобраться такие люди, как Бернард Шоу, Герберт Уэллс, Анри Барбюс, Ромен Роллан, Лион Фейхтвангер. Причины их заблуждений и иллюзий иные. Но, тем не менее, это были незаурядные проницательные личности. Все они, посетив Советский Союз в 30-е годы, имели встречи с "отцом народов", некоторые лично присутствовали на процессах 1936-1938 г.г. Тем не менее, они не смогли разглядеть того, что сотни тысяч, сравнительно безобидных, бюстов и портретов "человека с усами", о которых Фейхтвангер говорил со Сталиным, уже были свидетельством массовой антропологической деградации, подменившей постантропологическую, или, как говорили социобиологи первой волны, генно-культурную коэволюцию. Заметим: массовой, но не тотальной. Избежать полной антропологической катастрофы в периоды подобного общественного устройства удаётся не только потому, что любой тип общества, несмотря на "железные занавесы", не существует изолированно от остального человечества, но еще и потому, что любое конкретное общество, как и человечество в целом, как и отдельный человек, не изолированы, очевидно, от иных, высших сил, непосредственно себя не обнаруживающих. Однако, оставим в покое темы современного обществоведения и, опять же, вернёмся к нашим "антропологическим баранам".
   Несомненно, что современная философская антропология и социобиология располагают определёнными возможностями для познания не только принципов распределения "долевого участия" порока и добродетели, но и для объяснения результатов воплощения этих принципов в отдельном человеке. Пытаться объяснить конкретное содержание человека, его индивидуальных, личностных черт (одарённости, натуры, ценностных критериев, нравственных установок, предпочтений, влечений и т. п.) с помощью «педагогической генетики, генетики гениальности, импрессинга» (выдающийся генетик Эфроимсон) - не только возможно, но и необходимо. Однако, есть здесь такие области, постигнуть которые исключительно человеческим умом, очевидно, не удастся. Но: "Всё в твоих руках, всё в твоих руках, всё в твоих руках и даже я" – вещает очаровательная певица, больше похожая на ангела, чем на женщину и, сама того не подозревая, заставляет сосредоточиться не на том, что находится в руках её возлюбленного, а на руках Пославшего этого ангела.
 
II. От обретённой моральной свободы - к "оковам" осознанной нравственной необходимости.

  Я проживаю в Нью-Йорке достаточное время для того, чтобы присмотреться. Могу засвидетельствовать, что это не лучшее место на свете, хотя, как известно, и далеко не худшее. Есть такой анекдот. У нового эмигранта из Китая спрашивают: "Ну как тебе Нью-Йорк? - Мне нравится, - отвечает. Тихо, чисто, безлюдно". Это я, опять же, к тому, что в обольщении и иллюзиях не прибываю. Но что действительно не перестаёт поражать в "столице мира" на каждом шагу, так это даже не великое этническое разнообразие населения, а толерантность его сосуществования. Одни и те же люди, прибывшие из Пакистана, Палестины, Косово, Афганистана, еще Бог-весть откуда, вырвавшись из вчерашней взаимной ненависти и резни, не получив на новом месте жительства никаких особых благ, сегодня, как зомбированные, принимают и выполняют новые правила толерантности. Я не видел уличной или бытовой стычки, не наблюдал ни одного скандала, даже в ситуациях, как бы провоцирующих конфликт. Разумеется, есть легальные демонстрации палестинцев и евреев, афроамериканцев и "латинос", но со стороны всё это смотрится, как шоу, мало чем отличающееся от хеллоуинских шествий возмущённых геев и лесбиянок. Будучи недавно в Вашингтоне, мне довелось наблюдать две, параллельно идущие демонстрации: палестинцев - протестующих против "агрессии" Израиля и представителей сексуальных меньшинств - требующих легализации однополых браков по всей стране. Любопытствующая публика, нафотографировавшись у Белого дома, как бы продолжала свою туристско-развлекательную программу. Имеются, конечно, крайне радикальные этническая пресса и различные организации, есть религиозные и социально-психологические настроения, скажем так, не отличающиеся взаимной симпатией. Но всё это не приводит, за исключением единичных случаев, к проявлениям открытой вражды и насилия. Не только космические корабли голливудских фантастических фильмов населены "разноцветными" людьми, нормально и уважительно относящимися друг к другу - реальные офисы различных учреждений и фирм, учебные заведения, общественный транспорт и т. д., в этом отношении, не отличаются от вымышленных космических "Вояджеров". На фоне происходящей во всём мире религиозно-этнической вражды и междоусобицы, этот нью-йоркский феномен никакими экономическими, политическими, цивилизационными причинами, никаким "плавильным котлом" до конца объяснить невозможно. Ощущение участия в этом удивительном явлении, в этом, как бы, показательном для человечества примере воздействия каких-то сверхъестественных сил - присутствует постоянно. Мне кажется, что в этом современном Вавилоне "наоборт", здания-близнецы Всемирного торгового центра являлись указующим вектором антропологической эволюции человечества, её устремлённости к высшему началу. Хотя известно и другое понимание символизма, связанное с этими сооружениями. Однако, ясно, что не Бог (как в первом случае) разрушил эти "нововавилонские башни", а сила противоположная.
 Вернёмся, все же, от спорных символов к реальным наблюдениям. В правила толерантного поведения составной частью входят соответствующие нормы общения внешней культуры. Этот высокий уровень внешней культуры общения в Нью-Йорке тоже бросается в глаза. Правда, тинейджерам редко приходит в голову уступить место в автобусе пожилому человеку, а в метро мужчина может спокойно сидеть, так сказать, в присутствии оставшейся без места дамы. Но это всё считается достижениями здешней цивилизации. Однако улыбка, знаменитая американская белозубая улыбка, всегда опережает любой вопрос, любую фразу. Эта искусственная, соскалзывающая с лица, как обмылок, улыбка, бывает иногда неприятнее, чем её отсутствие. Но здесь, если говорить в общем, хотя и не эмоция детерминирует мимику, но мимика, неизбежно пробуждая эмоцию, закрепляет её, создаёт устойчивый положительный эмоциональный стереотип. При обязательном придерживании двери для идущего сзади (тоже стереотип), практически не бывает ситуаций, при которых не помогут инвалиду или пожилому человеку. На традиционное приветствие: "Как поживаешь?"- следует обязательный ответ при любых обстоятельствах: "Хорошо, а ты?" И непременное: "Спасибо, замечательно!"  Разумеется, обязательные правила толерантного поведения и соответствующие стереотипы внешней культуры — это далеко не нравственный императив, но от них к нему гораздо ближе, чем от стереотипов беспардонности и хамства. В американской социологии, помнится, была даже целая теория, утверждавшая, что качество жизни зависит от употребляемых нами слов. Однако, было бы наивным полагать, что эта положительная "обязаловка" общения сама собой делает жизнь нравственной и прекрасной, однако жизненного тонуса и оптимизма заметно прибавляется. Да и зла, раздражительности за целый день накапливается меньше. Не возникает потребности, как после общения, скажем, с прорабом и "коллегами" принять на грудь "пол кило" для расслабона, да врезать кому-нибудь между глаз. Кому - не важно, лишь бы душу отвести.
   Поведенческие нормы и стереотипы формируют привычку, а привычка, как известно, вторая натура. Эта вторая натура неизбежно вступает в контакт с первой, природной. Здесь может возникнуть как резонанс, так и противоречие. А это уже ощутимые сигналы для пробуждения совести, чести, порядочности, чувства долга - всего того, что как раз и составляет нравственный императив.
  Кант, как известно, создавший еще в молодости обстоятельную и глубокую для его времени космологическую теорию, а затем разработавший этическое учение, имеющее ценность непреходящую, не случайно признался, что более всего его поражали две вещи: звёздное небо над нами и нравственный закон внутри нас. Дополнять Канта — это все равно, что петь после Паваротти, даже имея консерваторское образование по вокалу. Но - чертовски хочется! Вот и я, не удержусь и «пропою». Лично меня еще более поражает наблюдаемая и ощущаемая иногда взаимосвязь между теми вещами, которые поражали Канта, как бы обособленно, во всяком случае, через "и".
  Действительно, почему одни и те же, по сути, поступки, поведенческие реакции, варианты выбора, возможности обладания и т. п.- для одного связаны с непреодолимым нравственным рубиконом, другой же - о существовании такового может даже не догадываться, или же преодолевает его без особых терзаний и надрывов? Почему, даже получая в этом отношении "подсказку" (внутреннюю или внешнюю), мы более склонны сосредотачиваться не на ней, а на поисках самооправдывающей мотивации? Почему встречаясь с прямым указанием на наш недостойный поступок, мы отвечаем нашему оппоненту типа: "сам козёл", припоминая все возможные или мнимые его грехи?
  Историческая ретроспектива показывает, какой страшной ценой антропологический вид "человек разумный" оплачивает свою нравственно-цивилизационную эволюцию. На этом пути Гулаг и Холокост, камбоджийский "идеологический" и косовский религиозно-этнический геноцид - последние "антропологические" жертвы (или жертвоприношения?) человечества лишь века ХХ.  11 сентября 2001 года - новая, но, как это не прискорбно, далеко не последняя запись в этом мартирологе. Выражаясь метафорически, должен заметить: такой характер нравственного "этногенеза", присущ и нравственному "морфогенезу" конкретного человека. Результаты обретаются только через глубокие личные переживания и потрясения. Никакая назидательная педагогика и просвещение на тему: "что такое хорошо - что такое плохо"- не действуют. Так вот, не в качестве назидательного примера из собственной биографии и не от стремления нравственно совершенствовать других на основе собственных совершенств (вернее - несовершенств), а как раз в противоположность таким установкам, позволю привести один пример из своего детства, который стоит перед глазами. Однажды мои родители отправились в гости к знакомым и прихватили с собой меня. Пока длилось застолье взрослых, я в одиночестве рассматривал в другой комнате интересные предметы на письменном столе хозяина. Внимание привлекла необыкновенная авторучка, загипнотизировавшая меня моментально. Через недолгое время колебаний заветный предмет лежал в моём кармане. На следующий день владелец сообщил о пропаже отцу. В тот вечер кроме нас в его доме из посторонних не было никого. Нечего здесь было и гадать. Тяжелый допрос продолжался долго. Стыд, не столько от содеянного, сколько от позора возможного разоблачения, заставлял меня молчать, как партизана. Но к середине ночи, еле держась на ногах (стоял и отец), я, все-таки, раскололся. Отцовское решение было таким: сейчас же мы отправляемся в дом к его знакомому, я делаю соответствующее признание (его формулировал отец) и возвращаю ручку. Мы шли молча через весь город в течение получаса, показавшегося мне вечностью. И всё это время я думал (если так можно определить моё состояние) о словах, которые должен сказать при отце в глаза другому человеку: "Вашу ручку украл я". Так оно и было. Интересно, что обратный путь домой я совершенно не помню. Не знаю, какую роль по результату сыграл для меня этот случай - судить не мне. Но помню я об этом "импрессинге" всю жизнь.
  В дополнение научных усилий по исследованию сложнейшей и противоречивейшей нравственной сферы человека, кроме анализа опыта житейских наблюдений, многое может дать и материал, связанный с доступными для анализа рефлексиями и другими зафиксированными проявлениями личностных качеств людей незаурядных. В этом отношении хочу обратить внимание лишь на некоторые, так сказать, детали.
Для автора того или иного вида публичного самораскрытия этот опыт таит в себе довольно коварный эффект, но именно в нём содержится то, что может представлять особую ценность для анализа качеств личности и их непредвзятой оценки. Дело в том, что любая рефлексия, рассчитанная на постороннее восприятие, кроме известных неосознаваемых "обмолвок" по Фрейду, неизбежно содержит подспудное стремление представить результаты самоанализа и самооценки в выгодном для её автора свете. Я не говорю здесь о заведомых усилиях, имеющих в качестве основного целеполагания задачу выдать желаемое за действительное. Такие усилия, как правило, самоочевидны, саморазоблачительны и неинтересны. Но даже в случаях, отмеченных глубиной и тонкостью, литературной незаурядностью, осуществлённых, казалось бы, на пределе искренности, всё же присутствует некое, неосознаваемое автором, лукавство, даже перед самим собой, попытки не то, чтобы завысить, а, как бы, исключительно со своей "колокольни" мотивировать собственные нравственные проявления в описываемых фактах, ситуациях и обстоятельствах. Вообще, любой текст говорит об авторе больше, чем он сам хотел сказать, даже если он повествует не о себе, а о другом. Заметно это бывает и невооружённому особыми герменевтическими "очками" взгляду. И хотя персона автора несет непредвиденные ею потери, в этих неосознаваемых и, очевидно, неизбежных деформациях "объективности", как раз и содержится ценнейший материал для непредвзятого экзистенциального анализа субъективности. На моё лично видение, в качестве такого примера здесь можно было бы указать на некоторые сюжеты и эпизоды из автобиографической прозы Юрия Нагибина.
   Что же касается материала, связанного с проявлениями личностных качеств людей незаурядных, проявлениями, относящимися к области нравственной, а может быть и к сфере еще более сложной и трудно постижимой - ограничусь всего несколькими примерами.
   Осип Мандельштам, написавший своё знаменитое антисталинское стихотворение "Мы живём, под собою, не чуя страны..." - сказал в нём всё: и о "кремлёвском горце", и о "длинношеих вождях", и о “полулюдях”, и обо всей "великой эпохе" в целом. То-есть, сказал то, что они заслуживали не только в его, Мандельштама, время, но и на годы вперёд. Он сказал то, чего не могли постигнуть знаменитые европейские писатели, то, что в своих исследованиях по крупицам обнаруживала и описывала объективная историография много лет спустя. Но то, что он сказал и как он это сказал - было, очевидно, во многом неожиданно и для него самого. Пастернак, услышав от Мандельштама это стихотворение, умолял никому его не показывать. Но Осип Эмильевич, как ошпаренний, бегал по всей Москве и каждому встречному-поперечному читал роковой для себя текст. А потом, вытаращив от страха глаза, прикладывал палец к губам и шептал: "Только - никому, а то меня расстреляют", и бежал читать дальше.
   Чем и как можно объяснить это самоубийственное поведение поэта? Неуёмное тщеславие взяло верх над инстинктом самосохранения? Мандельштам знал себе цену и знал, что цену эту знают другие. А, что до инстинкта, так он присутствовал не в меньшей мере, чем у других. Иначе, как понять написанную позже, если не ошибаюсь, уже после воронежской ссылки, хвалебную оду Сталину? Но дело было сделано. И насильственная смерть, ясно предвиденная обезумевшим человеком, вскорости настигла "заказчика", только не в виде расстрела, а в более мучительной форме. Какие "нравственные императивы" внушали Мандельштаму такое поведение - остаётся загадкой.
   Еще одной легендарной загадкой является разговор Сталина с Пастернаком о Мандельштаме, который оброс многочисленными противоречивыми интерпретациями. Разговор знаменитый, хотя кроме его участников, доподлинно никому неизвестный. Даже записи, сделанные со слов Пастернака различными людьми, содержат существенные различия. Однако, из абсолютно совпадающих по смыслу частей различных вариантов, главное содержание этого разговора не вызывает сомнений. На вопрос Сталина о том, как Пастернак относится к своему товарищу (скорее всего, что имелся в виду товарищ по перу) - Пастернак ответил, что Мандельштам никогда его товарищем не был (это была правда, но правдой было и то, что Мандельштам уже был арестован и Пастернак об этом знал), а поговорить со Сталиным он давно хотел, но на другую тему. На какую, — спросил Сталин. Ну, например, о жизни и смерти, - заявил Пастернак. У меня сейчас нет времени говорить на эту тему, — сказал Сталин. Вот, собственно, и всё, если не считать последней реплики Сталина, хотя и лицемерной, но всё равно унизительной, если не убийственной для Пастернака: мы, большевики, своих товарищей в беде не бросаем. (Я не закавычиваю содержание разговора потому, что, к счастью, при нём не присутствовал).
   Как уже было сказано, существуют самые противоречивые интерпретации этого разговора и прямо противоположные нравственные оценки поведения Пастернака. Многие, включая Ахматову и даже Надежду Мандельштам, склонны к оправдательному варианту: Пастернак, дескать, был не готов к разговору и растерян; чтобы понять его ответы Сталину - надо хорошо знать странности Пастернака и т. п. (Кстати, не эти ли странности спасли Пастернаку жизнь? Известна сталинская фраза: "Не трогайте этого юродивого".) Кроме того, с поэтом по телефону говорил не просто коварный тиран, с ним говорила "концентрированная мировая энергия" (выражение Надежды Мандельштам). Сам же Пастернак, несмотря на прилюдные попытки оправданий, никогда не простил себе своей растерянности и малодушия. Его нравственный самосуд был мучительным и продолжался многие годы.
   Живущий в США русский писатель и литературовед Владимир Соловьёв, высказал обоснованное предположение о том, что истоки "Доктора Живаго", по крайней мере, нравственные побудительные мотивы романа, восходят к легендарному телефонному разговору. Если Соловьёв прав в своей догадке, а по всему похоже, что так оно и было, какой силы должен был быть нравственный императив, чтобы в многолетний период вынашивания и осуществления замысла вести ежедневную борьбу с "антропологическим" страхом от осознаваемой реальной возможности разделить за свою работу мандельштамовскую участь? И все-таки, в этой тяжелой борьбе (не об этом ли: "С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой") одержать победу. После такого испытания не большой грех - отказ от Нобелевской премии "под давлением общественности". Нравственная самореабилитация состоялась. Суд же со стороны - так, а судьи кто?
  Лично для меня роман Пастернака - один из лучших образцов русской прозы. Но речь не о его художественных особенностях. Когда роман был еще запрещён и ходил в самиздате, многие, прочитавшие его, говорили: "А почему он запрещён? В нём ничего такого нет".  Конечно же "Доктор Живаго"- роман антисталинистский, антисоветский, хотя бы только по своей ментальности, тону, экзистенции. И в этом "литературоведы" в штатском оказались ближе к истине, чем Иосиф Бродский, редко ошибавшийся в своих оценках, но, в данном случае, опустивший "Доктора Живаго" ниже "Унесённых ветром" Митчелл. Не думаю, что гения "задавила жаба" по отношению к другому гению. Просто у Бродского были свои особые критерии и от них - собственная иерархия, в том числе и русской прозы. Но опять же, здесь не об этом.

Последний пример:

«В барак вселили смерть, как ровню,
чтоб страхом сбить усталость.
Швырнули душу на жаровню,
чтоб тело пресмыкалось.

А он достал клочок бумаги
и грифеля огрызок.
И записал: "Шумят овраги.
Уж первый ливень близок."

   Это стихи Юрия Влодова, посвященные латышскому поэту Эйженсу Веверису, брошенному фашистами в концлагерь. Когда человек в условиях лагеря достаёт клочок бумаги и записывает (или сочиняет в голове), скажем, "Один день Ивана Денисовича" — это еще как-то понять можно, и то не до конца. Но кто человеку в барак смертников принес звук шумящих оврагов и предощущение первого ливня? Откуда это? Лично у меня нет оснований (ни научных, ни опытных) для того, чтобы ставить под сомнение признания о "слышимом голосе", "диктовке", т. е. непосредственном восприятии, как бы готовой информации. Скорее обратное - есть основания относиться к таким свидетельствам с доверием. Характерно, что чем значительней здесь уровень художественного и научного гения, тем выше репрезентативность таких откровений.
 Завершая раздел, логичней было бы сформулировать какие-то выводы, но почему-то напрашиваются вопросы. Может быть, пост антропологическая эволюция — это и есть движение от "Человека разумного" к "Человеку нравственному"? Последнее, кстати, не исключает первое. Обладает ли человек, как антропологический вид, самостоятельными возможностями для такой эволюции? Хотелось бы знать ответы на эти вопросы.

Заключение
 
   Попытаемся подвести некоторые, как бы теоретические итоги и, в этой связи, обозначить кое-что из показательных, на мой взгляд, эмпирических наблюдений. Первую задачу вполне можно решить путём простого переноса в заключение соответствующих названых разделов: "от познания сотворённого - к постижению творящего"; "от обретённой моральной свободы - к "оковам" осознанной нравственной необходимости". Это и есть центростремительные направляющие антропологического пространства, в его движении к метафизической точке, заключающей бесконечность эволюции качеств и форм осознающей себя сущности. Для нас эта бесконечность - всего лишь гипотетически-умозрительное будущее. Даже более представимые целеполагания, которые сформулированы в двух итоговых тезисах, предполагают видовой антропологический результат в немыслимой дали времени. Но движение к нему возможно и реально уже сейчас. Это, как в хасидизме: "Прихода Мошиаха нужно ждать каждый день и каждый день готовить себя к этому событию."
  Увы (или-во благо?), нам не дано знать того, что случится даже завтра, тем более неведомо, что будет происходить за временным интервалом собственной жизни. Один только Нострадамус, устами своих бесчисленных интерпретаторов, продолжает удивлять любознательную публику точностью долгосрочных пророчеств и то, как оказывается, уже после свершения событий. Однако и в нашем бренном житии-бытии кое-кому удается "подключиться" какими-то особыми фибрами к некоему универсуму времени и пространства. Современные "ванги", "глобы" и мало кому известные пациенты психиатров Брагиной и Доброхотовой, наблюдавшиеся в клинических условиях, обнаруживают реальную, устойчивую способность к предвидению, правда далеко не выходящему за пределы нашей обозримой жизни. Во всём этом улавливается ещё один намёк на вероятные пути постантропологической эволюции, указание на возможный первоисточник данного намёка.
  Случаи, о которых идет речь, экстраординарны. Но и на нашем заурядном житейском уровне иногда кое-что, да и происходит. К примеру, один мой знакомый, человек, как бы, религиозный, сильно страдал от геморроя. Намаявшись от бесполезных хождений по врачам, он несколько раз истово помолился. Я не знаю, что ему приписал от недуга Бог, или это произошло само собой, но геморрой исчез. Факт этот достоверный, хотя после рассасывания коллоидных рубцов на сеансах типа Кашпировского, далеко не уникальный. По этому поводу в научных сферах более убедительны были бы объяснения, связанные с суггестией и самосугестией. Но вот, что интересно. Через некоторое время выпустил этот мой знакомый на другого человека «каку». Причем, не из естественного места, что, вроде, было бы нормально. Сказал бы: "Да, ср@ть я на тебя хотел!" Как сказал - так и сделал бы. Ан нет. Произвёл он непотребство из другой области, как раз оттуда, где должен бы находиться этот самый нравственный императив. Однако, его там или не оказалось, или он был наглухо запечатан библейскими заповедями, определить сложно. Но геморрой - восстановился в полном "цветении". Может это совпадение. А может быть и нет. Такая, вот, получилась "антропология".
  Недалеко от города Мелитополя, возле села Терпение расположена, так называемая, "Каменная могила" - уникальный памятник не только природы, но и определённого этапа социально-антропологической эволюции человека. А в самом селе Терпение находится другой памятник - дуб, не уступающий знаменитому, ныне усохшему, хортицкому, памятник, который хранит следы антропологической деградации человека. Возможно, это соседство не случайно и для посещающих эти места оно дает определённые стимулы для «антропологических» размышлений.
 
  Свой околоантропологический опус, позволю завершить такими виршами:

Превратился объект в субъект
на исходе двадцатого века:
есть искусственный интеллект!
Нет искусственного человека.

На дворе двадцать первый век -
взяты новые рубежи:
есть клонированный человек!
Нет клонированной души.

P.S. Настоящее эссе было написано и опубликовано в 2002 году. С тех пор прошло немало лет. Многое в мироустройстве изменилось, однако, увы, не в лучшем направлении. Сформулированный, несколько иронично, тезис о том, что «антропологическое пространство сжимается, как шагреневая кожа» наполнился угрожающим смыслом: человечество, как космический антропный феномен, подошло к границе своего существования.

Апрель 2026