Отделим зёрна от плевел. Лермонтов. Кн. 2, Часть46

Начало: Введение и Содержание – http://stihi.ru/2024/06/10/1086


«Счастливый путь, господин Лермонтов…»
                Вторая безвозвратная
========================================================
Часть 46


Что ж, дорогой мой Читатель… – чтобы завершить хронологию жизненного пути Михаила Юрьевича Лермонтова – нам осталось совсем немного: до трагедии, произошедшей 15-го июля 1841-го года, с которой и началось наше исследование, остался лишь относительно небольшой период времени, прошедший на полях сражений двадцатишестилетнего поручика Лермонтова, включая его последнее посещение Санкт-Петербурга в качестве отпускника… Как говорится, сведём концы с концами.

Однако завершение хронологии жизненного пути Михаила Юрьевича – вовсе не означает окончания нашего с Вами общения в рамках настоящей публикации, ибо у нас есть ещё множество различных вопросов и направлений в неисчерпаемом океане, именуемом «Лермонтоведение», – …и мне хочется поделиться с Вами некоторыми своими соображениями. Думаю, что Вам это может быть интересно. А кому – не интересно, так тот уже давно прекратил чтение, и взгляд его не всматривается в эти строки…

Итак, как мы помним, поручик Лермонтов по решению императора Николая I-го за участие в дуэли с сыном французского посланника Эрнестом де Барантом был сослан на Кавказ, – во второй раз за период его гусарской службы, – где шли активные боевые действия: тем же чином в Тенгинский пехотный полк… Как мы уже однажды рассуждали с Вами на эту тему, – Государь «порешал» по-государственному: если, мол, ты такой храбрец, что так «легкомысленно» лезешь под пулю, когда закон это запрещает, – так поди же повоюй под пулями на поле боя: так-то оно полезней для Отечества... Нет, ну конечно… – если бы – на месте Михаила Юрьевича оказался бы императорский родственник… – или если бы Бенкендорф и Васильчиков-старший были у Лермонтова в заступниках, а не во врагах… тогда – другое дело: быть может, государь, само собой, проявил бы… недовольство, пожурил, «лишил бы сладкого», запретил бы посещение какого-нибудь престижного  бала… Короче, наказание было бы  совсем другого характера, – в этом сомневаться не приходится. Но однажды уже «проштрафившийся» и получивший высочайшее прощение поручик Лермонтов… – это уже другое дело. И тот, кто раньше за него ходатайствовал и просил под личное поручительство о помиловании, теперь – старается лишь усугубить положение и очернить молодого гусарского офицера как можно более, стараясь утопить в глазах Его Величества, изваляв в грязи вымыслов и собственной ненависти – с головы до ног – настолько бесповоротно, чтобы более ни-ко-г-да он не смог бы он получить высочайшего прощения… (Разумеется, Вы поняли, что речь – о Бенкендорфе). Но если мыслить объективно – Лермонтов был наказан всё-таки …в пределах допустимого, ибо были случаи, когда за более незначительный проступок лишали абсолютно всего и отправляли в Сибирь на всю оставшуюся жизнь... Собственно, это и ссылкой-то назвать нельзя: офицер царской армии поручик Лермонтов, принесший присягу на верность Царю и Отечеству – просто был выдворен из столицы, лишившись беззаботной службы и блистательных балов с их «амурами», сплетнями и интригами… Прямым сообщением – на войну: со всеми её «привилегиями»… – а на войне, как известно, калечат и убивают, невзирая на личности… Но – не он первый и не он последний… С другой стороны… – ну, во-первых, Михаил Лермонтов не только «провинился», но и чистосердечно «повинился», смиренно принимая наказание от государя: он нисколько не испугался будущей участи, а напротив – как мы знаем, сам предпринял все меры к тому, чтобы попасть в самые горячие места на линии боя под пули и кинжалы горцев. …Ну, что он теряет?.. – да «нет-ничто»: если отличился в бою, проявил храбрость и находчивость – извольте получить боевую награду и уйти в заслуженную отставку; если ранен – то всё равно уйдёшь в заслуженную отставку по ранению; ну, а если уж пуля в грудь – так вот тебе и решение всех вопросов. (Ну, конечно, если – «по закону»; а Михаил Юрьевич, естественно, ориентировался на закон… – хоть и прекрасно знал о влиянии всяческих интригантских хитросплетений). Короче, «делай, что дОлжно, а там – будь, что будет»: всё в руках Божиих…  «А вот ещё жалко, – пишет А.С. Хомяков в письме к Н.М. Языкову, – Лермонтов отправлен на Кавказ за дуэль. Боюсь, не убили бы. Ведь пуля дура, а он с истинным талантом, и как поэт, и как прозатор  <т.е. прозаик, – пояснение моё, ОНШ>». Лермонтов принял участие в военных боевых действиях при первой же возможности, так и не доехав до расположения Тенгинского пехотного полка… Но вникать в сам ход войны и планы военачальников, в конкретные действия в течение военных баталий – не наша задача: это можно прочесть у других авторов, понимающих в тонкостях военного поприща. Мы же с Вами поговорим несколько в другом аспекте: нас интересует морально-психологическое состояние поэта: его переживания и предчувствие скорой гибели, которое – по логике вещей – он связывал именно с войной…

Вечером 3-го мая 1840-го года – перед отъездом Лермонтова из Петербурга – у Карамзиных был устроен прощальный вечер… В.А. Соллогуб, – русский писатель, прозаик, драматург, поэт и мемуарист, – оставил свои воспоминания об этом вечере:

«Друзья и приятели собрались в квартире Карамзиных проститься с юным другом своим, и тут, растроганный вниманием к себе и непритворною любовью избранного кружка, поэт, стоя в окне и, глядя на тучи, которые ползали над Летним садом и Невою, написал стихотворение «Тучки небесные, вечные странники!..». Софья Карамзина и несколько человек гостей окружили поэта и просили прочесть только что набросанное стихотворение. Он оглянул всех грустным взглядом выразительных глаз своих и прочёл его. Когда он кончил, глаза были влажные от слёз… Поэт двинулся в путь прямо от Карамзиных. Тройка, увозившая его, подъехала к подъезду их дома».

(Конец цитирования).


Опять же – сослать-то сослали, а 19-го февраля 1840 года, – то есть уже после состоявшейся дуэли с де Барантом, – цензурой было разрешено полное издание «Героя нашего времени» (Бэла, Максим Максимыч; Предисловие, Журнал Печорина. I. Тамань. II. Княжна Мери. III. Фаталист) в типографии Ильи Глазунова и К*. 5-го мая 1840-го года в «Северной пчеле» (№ 98) на стр. 392 и в ряде следующих номеров можно было прочесть извещение о выходе в свет «Героя нашего времени». Сочинение М.Ю. Лермонтова было издано двумя книгами тиражами по 1000 экземпляров и продавались по 5 рублей 60 копеек за обе части. (Для справки Вам, дорогой Читатель: в те времена 4 рубля 35 копеек стоила корова). Светское общество с интересом читало роман провинившегося Лермонтова, – в том числе и императрица Александра Фёдоровна, высоко ценившая литературный талант Михаила Юрьевича: натура художественная, тонкая и чувствительная, – она переписывала его стихи в свой дневник… Уезжая лечиться в германский Эмс, царица летом 1840 г. взяла с собою только что вышедший из печати роман Лермонтова «Герой нашего времени». Провожая в Россию навестившего её на курорте мужа, она передала ему прочитанный ею роман, чтобы в дороге её царственный супруг мог несколько отвлечься от постоянных государственных дел… В июне 1840-года Николай I-й пишет письмо императрице Александре Фёдоровне, которое мы с Вами прочтём не из праздного любопытства к чужим тайнам, а из желания узнать подробнее и больше об отношении императора к опальному поручику Михаилу Лермонтову:

«13 июня 1840. Я работал и читал всего «Героя», который хорошо написан. < … >

14 июня… 3 часа дня. Я работал и продолжал читать сочинения Лермонтова; я нахожу второй том менее удачным, чем первый. Погода стала великолепной, и мы могли обедать на верхней палубе. Бенкендорф ужасно боится кошек, и мы с Орловым мучим его – у нас есть одна на борту. Это наше главное времяпрепровождение на досуге.

7 часов вечера… За это время я дочитал до конца Героя и нахожу вторую часть отвратительной, вполне достойной быть в моде. Это то же самое изображение презренных и невероятных характеров, какие встречаются в нынешних иностранных романах. Такими романами портят нравы и ожесточают характер. И хотя эти кошачьи вздохи читаешь с отвращением, всё-таки они производят болезненное действие, потому что в конце концов привыкаешь верить, что весь мир состоит только из подобных личностей, у которых даже хорошие с виду поступки совершаются не иначе как по гнусным и грязным побуждениям. Какой же это может дать результат? Презрение или ненависть к человечеству! Но это ли цель нашего существования на земле? Люди и так слишком склонны становиться ипохондриками или мизантропами, так зачем же подобными писаниями возбуждать или развивать подобные наклонности! Итак, я повторяю, по-моему, это жалкое дарование, оно указывает на извращённый ум автора. Характер капитана набросан удачно. Приступая к повести, я надеялся и радовался тому, что он-то и будет героем наших дней, потому что в этом разряде людей встречаются куда более настоящие, чем те, которых так неразборчиво награждают этими эпитетами. Несомненно Кавказский корпус насчитывает их немало, но редко кто умеет их разглядеть. Однако капитан появляется в этом сочинении, как надежда, так и неосуществившаяся, и господин Лермонтов не сумел последовать за этим благородным и таким простым характером; он заменяет его презренными, очень мало интересными лицами, которые, чем наводить скуку, лучше бы сделали, если бы так и оставались в неизвестности – чтобы не вызывать отвращения. Счастливый путь, господин Лермонтов, пусть он, если это возможно, прочистит себе голову в среде, где сумеет завершить характер капитана, если вообще он способен его постичь и обрисовать».

(Конец цитирования)

Ну, что же: как говорится, «на вкус и цвет товарища нет». Однако, как мне думается, Николай I-й при письменном изложении своего читательского мнения не смог обособить своё императорское «я» от собственного – человеческого – внутреннего «я». Максим Максимыч, конечно же, вызывает читательские симпатии и сожаление, что главный герой Печорин, вопреки ожиданиям, не проявил к нему при последней встрече тёплых человеческих чувств: как будто и не было меж ними никогда ни дружеских симпатий, ни доверительного взаимопонимания… Но героем романа – Максим Максимыч – ни при каких обстоятельствах в «Журнале Печорина» быть не мог. А царское негодование на литературный образ «героя нашего времени»… – оно понятно, ибо безнадёжно ожидать от государя, только что сославшего «с глаз долой» провинившегося офицера, какого-то объективного взгляда на его литературное сочинение, поскольку отношение в целом и в частностях предопределено как отрицательное.

Однако государева фраза «Итак, я повторяю, по-моему, это жалкое дарование, оно указывает на извращённый ум автора» – сама по себе обращает наше внимание на некоторую отсылку к какому-то разговору, быть может, произошедшему даже накануне царского отъезда из Эмса: «Итак, я повторяю…». Следовательно, Его величество уже высказывал своё мнение супруге относительно Лермонтова-литератора, но при каких именно обстоятельствах и под чьим влиянием оно было сформировано в голове Николая I-го – нам не известно. Понятно лишь одно: в уважение к Александре Фёдоровне – роман прочтён. Мнение осталось прежним: «…это жалкое дарование, оно указывает на извращённый ум автора». У нас же –  на бумагу просится вывод о том, что царь был настроен весьма предвзято, очень раздражён и явно необъективен… «Но это ли цель нашего существования на земле?» – восклицает  государь, возмутившийся «презренным и невероятным характером» главного героя романа Григория Александровича Печорина. Но «позвольте»: если бы все авторы-романисты писали только лишь о «цели существования на земле» в понимании Императора Всея Руси, то… – читать было бы – нечего. А вот нам – совершенно кстати – письмо студента Казанского университета А.И. Артемьева, отправленное 13 декабря 1840-го в редакцию «Отечественных записок»: студент Артемьев выражал своё решительное несогласие с позицией редактора «Маяка» С.А. Бурачека, опубликовавшего рецензию на роман Лермонтова «Герой нашего времени», в которой Печорин искусственно противопоставлялся Максиму Максимычу:

«За что же там не хотят признать «Героя нашего времени» прекрасною, творческою книгою? За то, что Лермонтов, можно (да кажется и должно) сказать, – единственный представитель нашей литературы, не вставил в свою книгу азбучных сентенций, не сказал, что:   п о р о к   г н у с е н,   а   д о б р о д е т е л ь   п о х в а л ь н а !   Да неужели весь век сидеть нам с указкой? Стражи «Маяка» боятся, что мы все, прочитавши книгу Лермонтова, сделаемся такими же героями нашего времени, как и Печорин. <…> Скорее, мне кажется, надобно идти вслед за веком, нежели отставать от него. «Герой нашего времени», – по крайней мере, для меня – гораздо нравственнее… <…>  Я скорее буду стараться быть похожим на Печорина… <…>. Вот что я думаю о «Герое» и вообще о каждой пиеске Лермонтова. Его стихи на нашей бедной пустынной литературе подобны приветным оазисам. Правда, и везде стихи, да все пустозвонные; а у Лермонтова и ещё гр. Растопчиной и Кольцова – каждая строка дышит чувством, вдохновением».

Но, как видим, к счастью, Лермонтова читали (и читают) не только одни недоброжелатели. Вот Вам, дорогой Читатель, цитата из письма С.Т. Аксакова к Н.В. Гоголю, написанного в июне 1840-го: «Я прочёл «Героя нашего времени» в связи и нахожу в нём большое достоинство. Живо помню слова Ваши, что Лермонтов-прозаик будет выше Лермонтова-стихотворца».

…А «дарование», – как показало Время, – оказалось отнюдь не «жалким», а – величайшим талантом и гением, тонко чувствовавшим нюансы человеческой психики, много знающим, много понимающим, много умеющим и на многое способным. О, поживи наш Мишель Юрьевич подольше… – сколько бы ещё было написано и создано!.. Какие задумки, какие планы вынашивало сердце великого поэта! По рассказу Михаила Глебова, сопровождавшего Лермонтова к месту убийства в качестве друга (на поверку оказавшегося на стороне убийц поэта), – Михаилом Юрьевичем было задумано два романа: один – о войне «двух великих наций с завязкою в Петербурге, действиями в сердце России и под Парижем и развязкой в Вене», а второй – о кавказской войне с перетеканием событий в Персию (ныне Иран): к подвигу дипломата, поэта, композитора и писателя Александра Сергеевича Грибоедова, автора «Горя от ума», отдавшего свою жизнь в бою при защите русской дипломатической миссии 30-го января 1829-го года в Тегеране… Александр Васильевич Дружинин, русский писатель, литературный критик, переводчик Байрона и Шекспира, писал: «Он <Лермонтов> зрел с каждым новым произведением, он что-то чудное носил под своим сердцем, как мать носит ребёнка». В редакционной статье журнала «Отечественные записки» за 1841 год (XV, с.68) об этих замыслах можно прочесть следующее: «Тревоги военной жизни не позволили ему спокойно и вполне предаваться искусству, которое назвало его одним из главнейших жрецов своих; но замышлено им многое и всё замышленное превосходно. Русской литературе готовятся от него драгоценные подарки». Из воспоминаний издателя и редактора журнала «Отечественные записки» А.А. Краевского (в пересказе П.А. Висковатого) нам известно, что Михаил Юрьевич мечтал об основании своего журнала и часто говорил об этом с Андреем Александровичем: «Мы должны жить своею самостоятельною жизнью и внести своё самобытное в общечеловеческое. Зачем нам всё тянуться за Европою и за французским. Я многому научился у азиатов, и мне бы хотелось проникнуть в таинство азиатского миросозерцания, зачатки которого и для самих азиатов, и для нас ещё мало понятны. Но поверь мне, – обращался он к Краевскому, – там на Востоке тайник богатых откровений!». Или вот ещё одна цитата от Краевского: «Хотя Лермонтов в это время часто видался с Жуковским, но литературное направление и идеалы его не удовлетворяли юного поэта. “Мы в своём журнале, – говорил он, – не будем предлагать обществу ничего переводного, а своё собственное. Я берусь к каждой книжке доставлять что-либо оригинальное, но не так, как Жуковский, который всё кормит переводами, да ещё не говорит, откуда берёт их” ».

[А в т о р с к а я   р е м а р к а.   Насчёт «переводов» хочу высказаться особо. Хороший переводчик должен знать в совершенстве оба языка: и родной, и иностранный, с которого он переводит. Даже прозаический перевод не всегда точен и верен. А поэтические переводы – дело и вовсе неблагодарное. Это – стихи «на заданную тему». Переводной стих наполнен уже другой энергетикой, другой трактовкой, другим звучанием, по-другому акцентирован, зачастую пишется в другом размере и бывает наполнен гораздо более глубоким содержанием, нежели у источника. Порою перевод бывает гораздо талантливее, нежели оригинал. Ну, бывают, конечно, и переводы, соответствующие полностью и совершенно оригиналу, что  случается не так уж и часто. Но, чтобы оценить, насколько точен поэтический перевод – необходимо и читателю в совершенстве знать оба языка, знать и понимать самого автора и т.д. А далеко не каждый переводчик, а тем более, читатель – может этим похвастаться. Иногда стихотворение обозначается как вольный перевод. Это обозначение идёт в ход, когда поэт-переводчик самовольничает «во всю прыть», включая в текст мысли и обстоятельства, о которых автор и не помышлял. Безусловно, переводчик-поэт – тоже автор. Как бы… со-автор, ибо поэтический перевод – это не простой пересказ: это новое поэтическое творение. Однако работа переводчика, к сожалению, – а скорее всего к счастью, – соавторством не является. Поэтому Василий Андреевич Жуковский и ставил в переводных стихах, в основном, лишь своё имя: понимая, что им рождено практически новое произведение, «вынутое» из его души... Без какой-либо ссылки на оригинал. А Михаил Юрьевич имел на этот счёт своё… – видимо, неодобрительное мнение. Кстати, Михаил Юрьевич знал французский, немецкий, древнегреческий, латынь; самостоятельно изучил английский, чтобы в оригинале читать Шекспира и Байрона; а на Кавказе принялся учить «татарский»… И, конечно же, он понимал, знал и видел, что «переведённое» отнюдь не идентично «переводимому». Поэтому у Лермонтова переводы обозначаются пометками: «Из Гёте», «Из Шиллера»... – а самого слова «перевод» и имени автора оригинала над текстом стихотворения – Вы не найдёте. Например, у Фридриха Шиллера (1759–1805) есть философское двустишие:

«Das Kind in der Wiege»
___________________________
               
Gl;cklicher S;ugling! Dir ist ein unendlicher Raum noch die Wiege,
Werde Mann, und dir wird eng die unendliche Welt.


Пятнадцатилетний Мишель в 1829-м году перевёл это двустишие с немецкого на русский, и поскольку я немецкого не знаю – могу лишь предположить, что перевод сделан практически дословно:
 

Дитя в люльке
___________________________

Счастлив ребенок! и в люльке просторно ему: но дай время
Сделаться мужем, и тесен покажется мир.

(1829)


Но ту же самую мысль языком поэзии можно изложить и «со своей колокольни», – и выдать чисто за своё стихотворение с другим названием, и даже в двойной концепции: роста духовного в мистическом понимании и роста души через страдания на земной юдоли. Например:

       
Философия роста
__________________________

* * *    (№ 1)

Младенцу – люлька беспредельно велика.
Но дайте срок – и вырастет дитя.
И возмужав, крылом нацелится в эфир… –
И тесным вдруг окажется весь мир.


* * *    (№ 2)

Младенцу люлька непомерно велика:
он счастлив!.. Скоро вырастет дитя.
И возмужав, вкусит несчастий горький пир… –
и тесен вдруг покажется весь мир.

06. 04. 2026 (ОНШ)


Как видите, дорогой Читатель, я – во-первых, – не смогла вместить мысль в две строки; а во-вторых, мысль в моём понимании оказалась многомерна, и в одно стихотворение никак не поместилась. С одной стороны – речь идёт о счастливом бессознательном новорождённого дитяти, которое вырастает – и, познавая жизнь, всё дальше уходит от состояния безмятежного счастья; когда человек становится личностью, то целый мир вдруг кажется тесным для бесконечности познания, в том числе – и самого себя… А, как известно, «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Это высказывание приведено в книге Экклезиаста, и считается, что оно принадлежит израильскому царю Соломону. Фраза эта имеет не одно толкование, но мне думается, что наиболее верное звучит так: «…мудрец, умножая познание, не может не скорбеть, видя падение и несовершенство мира, но его труды вносят в этот мир толику совершенства и праведности, поэтому они нужны и благословенны Богом». С другой стороны, – если воспринимать в плоскости бытового жизненного опыта, – то… когда «пришла беда – открывай ворота» – мир действительно покажется маленьким и тесным, ибо, «куда ни кинь – везде клин»: от долгов и врагов не спрячешься – везде найдут, из-под земли достанут…

Однако, если принять как возможность выдать переведённое стихотворение чисто за своё, – то для совестливого автора в душе уготована вечная червоточина некоего плагиата: идея-то …чужая. Не твоя. Нет, ну если сама эта мысль пришла и к Фридриху Шиллеру из веков… – то тут совесть может быть абсолютно чиста, ибо легенды, мифы, народная мудрость, сказания… – всё это является народным достоянием, и пользоваться этими сюжетами и народной мудростью никому не возбраняется. Опять же, если эту мысль изрёк в седой древности какой-то известный философ… – было бы странно поэту принимать его в соавторы… Но ссылку на известность выражения – я бы сделала. Правда, добросовестные авторы делают ссылки и на народность предания, сказки, легенды, ходячего сюжета и пр. А в случае с Шиллером… – так в этом надо ещё убедиться: что эта мысль родилась именно в голове Фридриха Шиллера. Но мне – это вовсе не важно: пусть будет перевод «из Шиллера – от Лермонтова» под названием «Философия роста»… ]

А теперь давайте вернёмся к императорскому пожеланию «прочистить себе голову», адресованному поручику Лермонтову на кавказской войне, где непреходящая угроза жизни и здоровью кардинально меняет взгляд на многое в жизни человека… Словосочетание «прочистить себе голову» означает, что «голова»-то, чтобы «прочиститься» – должна быть, как минимум, жива и здорова. А, следовательно, нас несколько обнадёживает, что Его Величество всё-таки оставался (или хотел оставаться?..) христианином и не желал смерти 26-летнему поручику Лермонтову… – впрочем, не исключая при этом и «смерти с пулею в груди» в бою с немирными черкесами. Но многообещающий подтекст императорского «прощания» у отправленного в «счастливый путь» – увы, не оставляет и проблеска надежды на прощение в ближайшем будущем... И эта надменно-самодовольная торжествующая усмешка Его Императорского Величества, отправившего почти на верную погибель одного из вернейших и преданнейших сынов своего Отечества, у нас, взирающих на это с высоты времён, вызывает лишь сожаление...

«…Счастливый путь, господин Лермонтов, пусть он, если это возможно, прочистит себе голову в среде, где сумеет завершить характер капитана, если вообще он способен его постичь и обрисовать», – пишет государь, мысленно обращаясь к человеку, собственноручно – из глубины собственной души – создавшему на страницах своего романа этот самый, я бы сказала, кроткий, доброжелательный образ добросовестного честного русского «служаки» Максим-Максимыча. И это поручику Лермонтову надлежит ещё что-то «постичь и обрисовать»?!. Вообще-то, у меня от этих поучений, когда… «с царской высоты виднее» – пресекается дыхание, и даже слов не находится выразить своё возмущение… Но – «большое видится на расстоянии: лицом к лицу – лица не увидать»: никто из нас не совершенен, в том числе и цари…

Далее, дорогой Читатель, чтобы Вам было интересно познавать, как протекала военная (от слова «война») служба Михаила Юрьевича – мы воспользуемся трудами авторов Евгения Николаевича Гуслярова и Олега Ивановича Карпухина, а точнее, их замечательной книгой «Лермонтов в жизни», представляющей из себя систематизированный свод подлинных свидетельств современников (Калининградское издательско-полиграфическое предприятие «Янтарный сказ», 1998). И если, дорогой Читатель, Вы обладаете образным мышлением и фантазией, то дальнейшее прочтение обязательно сложится у Вас в картинки, сменяющие одна другую: как в кинофильме… Цитаты говорят сами за себя, но вполне возможно, что кое-где я позволю себе небольшие авторские ремарки: пусть это будет считаться у нас «голосом за кадром». Все цитирования будут воспроизводиться мною из этой книги, и ссылки на источники будут соответствовать опубликованным авторами упомянутого издания. Для Вашего удобства приводимые мною цитаты я пронумерую:

1) Лермонтов – А. Лопухину. Ставрополь, 17 июня 1840:
«Завтра я еду в действующий отряд, на левый фланг, в Чечню брать пророка Шамиля, которого, надеюсь, не возьму, а если возьму, то постараюсь прислать тебе по пересылке. Такая каналья этот пророк! < … > Я здесь в Ставрополе, уже с неделю и живу с графом Ламбертом, который также едет в экспедицию и вздыхает по графине Зубовой, о чём прошу ей всеподданнейше донести. И мы оба так вздыхаем, что кишочки наши чересчур наполнились воздухом, отчего происходят разные неприятные звуки…»

2) Лермонтов – Е.А. Арсеньевой. 28 июля 1840:
«…милая бабушка, купите мне полное собрание сочинений Жуковского последнего издания и пришлите также сюда тотчас. Я бы просил также полного Шекспира по-английски, да не знаю, можно ли найти в Петербурге».

3) Лермонтов – из того же письма:
«То, что вы мне пишете о словах г. Клейнмихеля, я полагаю, ещё не значит, что мне откажут отставку, если я подам: он только просто не советует, а чего же мне ещё ждать? Вы бы хорошенько спросили только, выпустят ли, если я подам?»

4) Ю.К. Арнольд. Воспоминания. М., 1892, т. 11, с. 216:
«Не помню я, кто именно в один из декабрьских понедельников 1840 года привёз известие, что «старуха Арсеньева подала ни высочайшее имя трогательное прошение о помиловании её внука Лермонтова и об обратном его переводе в гвардию». Завязался, конечно, общий и довольно оживлённый диспут о том, какое решение воспоследствует со стороны государя императора. Были тут и оптимисты и пессимисты: первые указывали на то, что Лермонтов был ведь уже раз помилован и что Арсеньева женщина энергичная да готовая на всякие пожертвования для достижения своей цели, а вследствие того наберёт себе массу сильнейших заступников и заступниц… результатом должно воспоследствовать помилование. С своей же стороны пессимисты гораздо основательнее возражали: во-первых, что вторичная высылка Лермонтова, при переводе на сей раз уже не в прежний Нижегородский драгунский, а в какой-то пехотный полк, находящийся в отдаленнейшем и опаснейшем пункте всей военной нашей позиции, доказывает, что государь император считает второй проступок Лермонтова гораздо предосудительнее первого; во-вторых, что здесь вмешаны политические отношения к другой державе, так как Лермонтов имел дуэль с сыном французского посла, а в-третьих, по двум первым причинам неумолимыми противниками помилования неминуемо должны оказаться – с дисциплинарной стороны, великий князь Михаил Павлович как командир гвардейского корпуса, а с политической стороны – канцлер граф Нессельроде как министр иностранных дел. Прения длились необыкновенно долго, тем более что тут вмешались барыни и даже преимущественно завладели диспутом».

5) В.А. Потто. Запись рассказов К.Х. Мамацова для истории Тенгинского полка:
«Как замечательный поэт Лермонтов давно оценён по достоинству, но как об офицере о нём и до сих пор идут бесконечные споры. Константин Христофорович (Мамацов) полагает, впрочем, что Лермонтов никогда бы не сделал на этом поприще блистательной карьеры – для этого у него не доставало терпения и выдержки. Он был отчаянно храбр, удивлял своею удалью даже старых кавказских джигитов, но это не было его призванием, и военный мундир он носил только потому, что тогда вся молодёжь лучших фамилий служила в гвардии».

[ Д л я   с п р а в к и .   Василий Александрович Потто (литературные псевдонимы: Драгунский офицер, Драгун) – российский военный деятель, историк, кавказовед. Известен как «летописец» кавказских войн и сражений, а также прозван «Нестором кавказской истории». Годы жизни: 1836 – 1911 гг. ]

6) В.А Потто. 321:
«… если чем интересовался <Лермонтов> – так это шахматною игрою, которой предавался с увлечением. Он искал, однако, сильных игроков, и в палатке Мамацова часто устраивались состязания между ним и молодым артиллерийским поручиком Москалевым. Последний был действительно отличный игрок, но ему только в редких случаях удавалось выиграть партию у Лермонтова».

7) Лермонтов – А. Лопухину. Пятигорск, 12 сентября 1840:
«…с тех пор, как я на Кавказе, я не получал ни от кого писем, даже из дому не имею известий. Может быть, они пропадают, потому что я не был нигде на месте, а шатался всё время по горам с отрядом».

8) В.А. Потто, с.152:
«Даже в этом походе он <Лермонтов> никогда не подчинялся никакому режиму, и его команда, как блуждающая комета, бродила всюду, появлялась там, где ей вздумается, в бою она искала самых опасных мест, – и… находила их чаще всего у орудий Мамацова».

9) К.Х. Мамацов, в записи В.А. Потто, с. 153:
«До глубокой осени оставались войска в Чечне, изо дня в день сражаясь с чеченцами, но нигде не было такого жаркого боя, как 27 октября 1840 года. В Автуринских лесах войскам пришлось проходить по узкой лесной тропе пол адским перекрёстным огнём неприятеля; пули летели со всех сторон, потери наши росли с каждым шагом, и порядок невольно расстраивался. Последний арьергардный батальон, при котором находились орудия Мамацова, слишком поспешно вышел из леса, и артиллерия осталась без прикрытия. Чеченцы разом изрубили боковую цепь и кинулись на пушки. В этот миг Мамацов увидел возле себя Лермонтова, который точно из земли вырос с своею командой. И как он был хорош в красной шёлковой рубашке с косым расстёгнутым воротом; рука сжимала рукоять кинжала. И он, и его охотники, как тигры, сторожили момент, чтобы кинуться на горцев, если бы они добрались до орудий».

[ Д л я   с п р а в к и.   Константин Христофорович (Хойхосрович) Мамацов (или Мамацев, или Мамацашвили) – офицер-артиллерист, генерал-лейтенант, участник покорения Кавказа и Крымской войны, впоследствии деятель грузинской культуры. Годы жизни – 1818–1900 гг. ]

10) М.Б. Лобанов-Ростовский, 327:
«Весною 1840 года начальник 20-й дивизии г. Галафеев ходил по Чечне и имел огромные потери без результатов. Тут были дела жаркие, и самое ужасное из всех это было дело на реке Валерик».

11) Лермонтов – А. Лопухину из Пятигорска, 12 сентября 1840:
«Мой милый Алёша.
Я уверен, что ты получил письма мои, которые я тебе писал из действующего отряда в Чечне, но уверен также, что ты мне не отвечал, ибо я ничего о тебе не слышу письменно. Пожалуйста, не ленись: ты не можешь вообразить, как тяжела мысль, что друзья нас забывают. С тех пор, как я на Кавказе, я не получал ни от кого писем, даже из дому не имею известий. Млжет быть, они пропадают, потому, что я не был нигде на месте, а шатался всё время по горам с отрядом. У нас были каждый день дела, и одно довольно жаркое, которое продолжалось 6 часов сряду. Нас было всего 2000 пехоты, а их до 6 тысяч; и всё время дрались штыками. У нас убыло 30 офицеров и  до 300 рядовых, а их 600 тел осталось на месте, – кажется хорошо! – вообрази себе, что в овраге, где была потеха, час после дела ещё пахло кровью. < … > Я теперь вылечился почти совсем и еду с вод опять в отряд в Чечню. Если ты будешь мне писать, то вот адрес: На Кавказскую линию, в действующий отряд генерал-лейтенанта Галафеева, на левый фланг. Я здесь проведу до конца ноября, а потом не знаю, куда отправлюсь – в Ставрополь, на Чёрное море или в Тифлис. Я вошёл во вкус войны и уверен, что для человека, который привык к сильным ощущениям этого банка, мало найдётся удовольствий, которые бы не показались приторными. Только скучно то, что либо так жарко, что насилу ходишь, либо так холодно, что дрожь пробирает, либо есть нечего, либо денег нет, – именно что со мной теперь. Я прожил всё, а из дому не присылают. Не знаю, почему от бабушки <нет> ни одного письма. < … > »

[ Р е м а р к а.  Цитата из письма Лермонтова к Алексею Лопухину приведена мною более подробно из «Летописи…» под ред. В.А. Захарова и др., стр.459 ]


12) Руфин Дорохов в записи А.В. Дружинина. (Сочинения Лермонтова, с. 121):
«Мало-помалу неприятное впечатление, им на меня произведённое, стало изглаживаться. Я узнал события его прежней жизни, узнал, что он по старым связям имеет много знакомых и даже родных на Кавказе, а так как эти люди знали его ещё дитятей, то и естественно, что они оказывались старше его по служебному положению. Вообще говоря, начальство нашего края хорошо ведёт себя с молодёжью, попадающей на Кавказ за какую-нибудь историю, и даже снисходительно обращается с виновными более важными. Лермонтова берегли по возможности и давали ему случаи отличиться, ему стоило попроситься куда угодно, и его желание исполнялось, – но ни несправедливости, ни обиды другим через это не делалось».

[ Р е м а р к а.   Некоторые современники отмечали редкую способность лермонтовского организма «пить и не пьянеть» от выпитого. Говорят, что Дорохов, оказавшийся впервые в одной компании с Лермонтовым, заподозрил в нём некую «гнусность»: мол, как это: все пьяные, а он – нет!?. Значит, все пьют, а он только вид делает. А значит, мол, слушает и запоминает: кто и что спьяну мелет!?. Нет, сударь, так не пойдёт; таких на дуэли «учат»!.. Но, к счастью, обошлось без дуэли: кто-то вовремя разъяснил Руфину Дорохову, что он распалился совершенно напрасно, а Лермонтов пьёт – как все и никакой каверзы не затевает. ]
 

13) Руфин Дорохов в записи А.В. Дружинина, 481:
«В одной их экспедиций, куда пошли мы с ним вместе, случай сблизил нас окончательно: обоих нас татары чуть не изрубили и только неожиданная выручка спасла нас. В походе Лермонтов был совсем другим человеком против того, чем казался в крепости или на водах, при скуке и безделье».

14) Ген. Галафеев. Из наградного списка поручику Лермонтову. Ракович. Приложения 32:
«…когда раненый юнкер Дорохов был вынесен из фронта, я поручил его <Лермонтову> начальству команду, из охотников состоящую. Невозможно было сделать выбора удачнее: всюду поручик Лермонтов, везде первый подвергался выстрелам хищников и во всех делах оказывал самоотвержение и распорядительность выше всякой похвалы. 12 октября на фуражировке за Шали, пользуясь плоскостью местоположения, бросился с горстью людей на превосходного числом неприятеля, и неоднократно отбивал его нападения на цепь наших стрелков и поражал неоднократно собственною рукою хищников. 15 октября он с командою первым прошёл Шалинский лес, обращая на себя все усилия хищников, покушавшихся препятствовать нашему движению и занял позицию в расстоянии ружейного выстрела от опушки. При переправе через Аргун он действовал отлично против хищников и, пользуясь выстрелами наших орудий, внезапно кинулся на партию неприятеля, которая тотчас же ускакала в ближайший лес, оставив в руках наших два тела».

[ Р е м а р к а   д л я    с п р а в к и .   Руфин Иванович Дорохов (1801–1852) – сын героя Отечественной войны 1812 года генерал-лейтенанта Ивана Семёновича Дорохова, скончавшегося в 1815 году от ран, полученных при освобождении Вереи от французов. Воспитанник Пажеского корпуса: в 1819 году был выпущен прапорщиком в учебный карабинерный полк в Петербурге. За участие в дуэлях и буйное поведение неоднократно разжалован в солдаты. Например, в 1820 году «за буйство в театре и ношение партикулярной одежды» Дорохов был разжалован в рядовые… В 1840 году Р.И. Дорохов возглавил команду, которую сам собрал из казаков, горцев и разжалованных офицеров-добровольцев. На момент вышеупомянутого ранения юнкеру Дорохову было 39-ть лет. После ранения Дорохов передал эту команду под начало Лермонтова. В 1841 году за блестящие подвиги во время экспедиции в Чечню Р.И. Дорохов был произведён в чин корнета и получил солдатский Георгиевский крест. Среди наград имел также орден Святой Анны IV степени и именную золотую саблю с надписью «За храбрость». Современники, близко знавшие Руфина Дорохова, отмечали его личное обаяние, умение быть настоящим другом и человеческую порядочность. Однако употребление алкоголя – подменяло в нём прежнего, – уважаемого и любимого, – на буйного и скандального человека, превращавшегося в бретёра, в связи с чем он не раз бывал разжалован из офицеров в рядовые, но храбростью и воинской удалью снова получал боевые награды и офицерское звание. В октябре 1840-го года, находясь на излечении от ран в Пятигорске, Руфин Дорохов в письме к М.В. Юзефовичу пишет: «…В последнюю экспедицию я командовал летучею сотнею казаков, и прилагаемая копия с приказа начальника кавалерии объяснит тебе, что твой Руфин ещё годен куда-нибудь; по силе моих ран я сдал моих удалых налётов Лермонтову. Славный малый – честная, прямая душа – не сносить ему головы. Мы с ним подружились и расстались со слезами на глазах. Какое-то чёрное предчувствие мне говорило, что он будет убит. Да что говорить – командовать летучею командою легко, но не малина. Жаль, очень жаль Лермонтова, он пылок и храбр, – не сносить ему головы. Я ему читал твои стихи, и он был в восхищении. Это меня обрадовало < … > ». ]

15) Лермонтов – А.А. Лопухину. Ноябрь 1840.
«Не знаю, что будет дальше, но пока меня судьба не очень обижает: я получил в наследство от Дорохова, которого ранили, отборную команду охотников, состоящую изо ста казаков – разный сброд, волонтёры, татары и проч., это нечто вроде партизанского отряда, и если мне случится с ним удачно действовать, то, авось, что-нибудь дадут; я ими только четыре дня в деле командовал и не знаю ещё хорошенько, до какой степени они надёжны; но так как, вероятно, мы будем воевать целую зиму, то я успею их раскусить. Вот тебе обо мне самое интересное».

16) Граф Пален в записи П.А. Висковатого. 307:
«Однажды вечером, во время стоянки, Михаил Юрьевич предложил некоторым лицам в отряде: Льву Пушкину, Глебову, Палену, Сергею Долгорукому, декабристу Пущину, Баумгартену и другим, пойти поужинать за черту лагеря. Это было не безопасно и, собственно, запрещалось. Неприятель охотно выслеживал неосторожно удалившихся от лагеря и либо убивал, либо увлекал в плен. Компания взяла с собою несколько денщиков, несших запасы, и расположилась в ложбинке за холмом. Лермонтов, руководивший всем, уверял, что, наперёд избрав место, выставил для предосторожности часовых, и указывал на одного казака, фигура коего виднелась сквозь вечерний туман в некотором отдалении. С предосторожностями был разведён огонь, причём особенно старались сделать его незаметным со стороны лагеря. Небольшая группа людей пила и ела, беседуя о происшествиях последних дней и возможности нападения со стороны горцев. Лев Пушкин и Лермонтов сыпали остротами и комическими рассказами. Причём не обошлось и без резких суждений или, скорее, осмеяния разных всем присутствующим известных лиц. Особенно весел и в ударе был Лермонтов. От выходок его катались со смеху, забывая всякую осторожность. На этот раз всё обошлось благополучно. Под утро, возвращаясь в лагерь, Лермонтов признался, что видневшийся часовой был не что иное, как поставленное им наскоро сделанное чучело, прикрытое шапкою и старой буркой».

17) Л.В. Россильон. В книге А.М. Скабичевского «М.Ю. Лермонтов. Его жизнь и литературная деятельность», 1891. 69:
«Лермонтов был неприятный, насмешливый человек и   х о т е л   к а з а т ь с я   чем-то особенным. Он хвастался своею храбростью, как будто на Кавказе, где все были храбры, можно было кого-либо удивить ею. Лермонтов собрал какую-то шайку грязных головорезов. Они не признавали огнестрельного оружия, врезывались в неприятельские аулы, вели партизанскую войну и именовались громким именем   Л е р м о н т о в с к о г о    о т р я д а.   Длилось это недолго, впрочем, потому что Лермонтов нигде не мог усидеть, вечно рвался куда-то и ничего не доводил до конца. Когда я видел его в Сулаке, он был мне противен необычайною своею неопрятностью. Он носил красную канаусовую рубашку, которая, кажется, никогда не стиралась и глядела почерневшею из-под вечно расстёгнутого сюртука поэта, который носил он без эполет, что, впрочем, было на Кавказе в обычае. Гарцевал Лермонтов на белом, как снег коне, на котором, молодецки заломив белую холщовую шапку, бросался на чеченские завалы. Чистое молодечество! – ибо кто же кидается на завалы верхом?! Мы над ним за это смеялись».

[ Д л я   с п р а в к и .   Россильон Лев Васильевич (1803–1883), барон, с 1838 – подполковник гвардейского Генерального штаба, квартирмейстер 20-й пехотной дивизии (с апреля 1840). В конце июля 1840 г. Лермонтов по пути в Темир-Хан-Шуру у Миатлинской переправы был в палатке Россильона, где Д.П. Пален нарисовал поэта в профиль; портрет был собственностью Россильона (ныне – в ИРЛИ). Осенью 1840 года Лермонтов и Россильон неоднократно встречались, участвуя в военных экспедициях против горцев. Зимой 1840–1841 они встречались в Ставрополе у И.А. Вревского. ]

18) А. Есаков. Русская старина, 1885. 474 – 475:
«Обоюдные отношения <Россильона и Лермонтова> были несколько натянуты. Один в отсутствие другого нелестно отзывался об отсутствующем. Россильон называл Лермонтова фатом, рисующимся… и чересчур много о себе думающим, и М.Ю.   в   с в о ю   о ч е р е д ь   говорил о Россильоне: «не то немец, не то поляк, – а то пожалуй и жид». Что же было причиною этой обоюдной антипатии мне неизвестно».

19) П.А. Висковатый. 305:
«То, что во время похода и начальствуя над командою «дороховских молодцов» Лермонтов казался нечистоплотным, вероятно, зависело от того, что он разделял жизнь своих подчинённых и, желая служить им примером, не хотел дозволять себе излишних удобств и комфорта».

20) В.А. Потто. Запись рассказов К.Х. Мамацова. 531:
«Первое дело, в котором пришлось участвовать Мамацову и которое составило ему репутацию лихого артиллерийского офицера, произошло 11 июля, когда войска проходили дремучий гойтинский лес… и здесь-то, на берегах Валерика, грянул бой, составляющий своего рода кровавую эпопею нашей кавказской войны. Кто не знает прекрасного произведения Лермонтова, озаглавленного им «Валерик» и навеянного именно этим кровавым побоищем. Выйдя из леса и увидев огромный завал, Мамацов с своими орудиями быстро обогнул его с фланга и принялся засыпать гранатами… Возле него не было никакого прикрытия. Оглядевшись, он увидел, однако, Лермонтова, который, заметив опасное положение артиллерии, подоспел к нему с своими охотниками. Но едва начался штурм, как он уже бросил орудия и верхом на белом коне, ринувшись вперёд, исчез за завалами. Этот момент хорошо врезался в память Константина Христофоровича. После двухчасовой страшной резни грудь с грудью неприятель бежал».

21) Генерал Галафеев. Щёголев, т. 11. 100:
«Во время штурма неприятельских завалов на реке Валерик <Лермонтов> имел поручение наблюдать за действиями передовой штурмовой колонны и уведомлять начальника о её успехах, что было сопряжено с величайшею для него опасностью от неприятеля, скрывавшегося в лесу за деревьями и кустами, но офицер этот, не смотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отличным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельские завалы».

22) Лермонтов – А. Лопухину. Пятигорск, 12 сентября 1840:
«Нас было всего 2000 пехоты, а их до шести тысяч; и всё время дрались штыками. У нас было 30 офицеров и до 300 рядовых, а их 600 тел осталось на месте, – кажется, хорошо! Вообрази себе, что в овраге, где была потеха, час после дела ещё пахло кровью».

23) Лермонтов. Из поэмы «Валерик»:
………… – и пошла резня
И два часа в струях потока
Бой длился; резались жестоко,
Как звери, молча, грудью в грудь;
Ручей телами запрудили.
Хотел воды я зачерпнуть…
(И зной и битва утомили
Меня), но мутная волна
Была тепла, была красна.
< ………………………. >
И с грустью тайной и сердечной
Я думал: «Жалкий человек.
Чего он хочет!.. небо ясно,
Под небом места много всем,
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он – зачем?»


24) Из «Журнала военных действий» отряда генерала Галафеева. Щёголев. 94:
«Успеху всего я вполне обязан распорядительности и мужеству… поручика Тенгинского пехотного полка Лермонтова и 19-й артиллерийской бригады прапорщика фон-Лоер-Лярского, с коим они переносили все мои приказания войскам в самом пылу сражения в лесистом месте. Оба они заслуживают особенного внимания, ибо каждый куст, каждое дерево грозили каждому внезапной смертью».

25) Выписка из наградных листов. Щёголев, ч. II. 99:
«Командир Отдельного Кавказского корпуса генерал от инфантерии Головин, вследствии высочайшего дозволения, объявленного ему 22 августа 1840 года, представил о пожаловании наград штаб и обер-офицерам Кавказского корпуса за дело 11-го июля 1840 г. при р. Валерик, а в том числе и Тенгинского пехотного полка Лермонтова к ордену св. Станислава 3-ей степени…»

26) Ракович. Приложения. 23:
«Отличная служба поручика Лермонтова и распорядительность во всех случаях достойны особого внимания и доставили ему честь быть принятым г. командующим войсками в число офицеров, при его превосходительстве находившихся во всё время второй экспедиции в Большой Чечне с 9-го по 20-е число ноября».

27) В.А. Потто. 432:
«Не менее жаркий бой повторился 4 ноября и в Алдинском лесу, где колонна лабинцев дралась в течение восьми с половиной часов в узком лесном дефиле… Вся тяжесть боя легла на нашу артиллерию. К счастью, скоро показалась другая колонна, спешившая к нам на помощь с левого берега Сунжи. Раньше всех к орудиям Мамацова явился Лермонтов с своею командой…»

28) Граф Клейнмихель – генералу Галафееву. Русский архив. 1911. 159:
«В представлении от 5-го минувшего марта № 758, ваше высокопревосходительство изволили ходатайствовать о награждении, в числе других чинов, переведённого 13 апреля 1840 года за проступок л.-гв. из гусарского полка в Тенгинский пехотный полк, поручика Лермонтова орденом св. Станислава 3-ей степени, за отличие, оказанное им в экспедиции противу горцев 1840 года. Государь император, по рассмотрении доставленного о сем офицере списка не позволил изъявить монаршего соизволения на испрашиваемую ему награду. – При сем его величество, заметив, что поручик Лермонтов при своём полку не находился, но был употреблён в экспедиции с особо порученною ему казачьею командою, повелеть соизволил сообщить вам, милостивейший государь, о подтверждении, дабы поручик Лермонтов непременно состоял налицо во фронте, и чтобы начальство отнюдь не осмеливалось ни под каким предлогом удалять его от фронтовой службы в своём полку».

[ Р е м а р к а .  Это указание (не привлекать поручика Лермонтова к экспедициям, где он бы мог отличиться и показать свою офицерскую удаль) пришло на Кавказ уже после гибели М.Ю. Лермонтова в Пятигорске от пули Николая Мартынова. По раздражению Клейнмихеля можно понять, что государь был страшно недоволен лермонтовской отвагой, требующей справедливой высокой военной боевой награды и закономерного царского прощения с выходом М.Ю. Лермонтова в отставку (об этом мы поговорим ещё, – чуть ниже). Другими словами, высочайшего прощения – не жди: его не будет ни при каких обстоятельствах… А это лишний раз подтверждает наличие закулисной интриги, раздуваемой ближайшим окружением в лице Бенкендорфа и Васильчикова-старшего, сводивших с Лермонтовым исключительно личные счёты, злопыхающие ненавистью и жаждой уничтожения: как морального, так и физического. ]

29) Лермонтов – Д.С. Бибикову. В конце февраля 1841:
«… из Валерикского представления меня вычеркнули, так что я не буду даже иметь утешение носить красной ленточки, когда надену штатский сюртук».


Если вникнуть в разные источники и свести всю информацию к одному знаменателю, то получается следующая картина.

За сравнительно небольшой период участия в военной кампании 1840 года – М. Ю. Лермонтов был неоднократно   п р е д с т а в л е н   к   б о е в ы м   н а г р а д а м.  А именно: 1) к ордену Святого Владимира 4-ой степени с бантом за участие в боевых действиях; 2) к ордену Святого Станислава 3-ей степени; 3) к золотой сабле с надписью «За храбрость»; 4) к золотой полусабле.

Если подробнее. Согласно реляции от 8-го октября 1840 года за № 166 П.Х. Граббе (непосредственный начальник Лермонтова во время военных действий в Чечне) –  Головину Е.А. (генералу от инфантерии <пехоты, – ОНШ>, командиру Отдельного Кавказского корпуса и управляющему гражданской администрацией на Кавказе во время службы там Лермонтова 1840–41 годов) для Лермонтова испрашивался орден Святого Владимира 4-ой степени с бантом за участие в боевых действиях при Валерике 11 июля 1840года. Однако в соответствии с изменениями, внесёнными в представление начальником штаба и корпусным командиром, испрошенная награда была снижена до ордена Святого Станислава 3-ей степени. Снижение это могло обусловливаться тем, что награждение орденом Святого Владимира столь молодых по возрасту офицеров практиковалось чрезвычайно редко. Далее последовал рапорт генерала Галафеева от 9-го декабря 1840 года по итогам экспедиций в Большую и Малую Чечню с приложением наградного списка и личной просьбой перевести Лермонтова как проявившего в боях против горцев «отменное мужество» – в гвардию тем же чином. А  24-го декабря 1840-го года был подан рапорт командующего кавалерией полковника В.С. Голицына генералу Граббе с просьбой наградить поручика Лермонтова золотой саблей «За храбрость». Наконец, 3-го февраля 1841-го года Граббе в рапорте за № 76 представляет Лермонтова к награждению золотой полусаблей. Несмотря на эту последнюю уловку (полусабля в отличие от испрашиваемой Голицыным сабли, является исключительно пехотным офицерским оружием и больше соответствовала с точки зрения высшего петербургского начальства в качестве поощрения поручику Тенгинского пехотного полка), все вышеперечисленные представления были отклонены государем: ни одной награды император Лермонтову не дал: награда – означала полное прощение и возможность выйти в отставку.

Обратите внимание, дорогой Читатель, – что немаловажно для характеристики офицера, – Лермонтову ещё 6-го декабря 1839 года был выдан патент о пожаловании «Михаила Лермонтова в чин поручика гвардии» (подлинник патента см. ИРЛИ, ф. 524, оп. 3, №4) [«Летопись жизни и творчества М.Ю. Лермонтова» под ред. В.А. Захарова и др., стр.479], который был получен на руки 15 октября 1840 года. С петровских времён «гвардией» или «лейб-гвардией» назывались самые лучшие, отборные войска, телохранители государя, первые и на параде, и в боях. Это – элита царского войска. Я, конечно, не «спец» в исторических военных тонкостях, и, быть может, упомянутый мною «гвардейский патент» означает просто указ о присвоении чина в гвардии, но думаю, что если Лермонтова император не лишал этого патента, то поручик Лермонтов – гвардеец – и прижизненно, и пожизненно, и посмертно. Одно слово:   л у ч ш и й.   То есть – элитный: самый храбрый, самый надёжный, самый умный, самый находчивый, самый верный, самый отважный, самый бесстрашный офицер царской армии. Один из самых-самых.

Император был раздражён, возмущён и разгневан тем, что высшими военачальниками на Кавказе сосланному поручику Лермонтову была предоставлена возможность проявить себя в бою, а вот он теперь, император, должен совеститься своей явной несправедливостью, отказывая отважному офицеру в трижды-заслуженной награде, предоставляющей право бывшему гусарскому поручику Лермонтову выйти в отставку. Получается, как бы… если наградил – значит, простил. А прощать – во второй раз! – император категорически не намеревался. Но нельзя же быть таким совсем уж не по-божески несправедливым: требовалось смягчить свою позицию в глазах общественности, одобрявшей дуэль Лермонтова с Эрнестом де Барантом в целях защиты чести русского офицера, – и по просьбе бабушки поэта Михаилу Лермонтову был разрешён кратковременный отпуск… По всей очевидности – разрешён вынужденно.

А помните, как Николай Павлович писал супруге: «Характер капитана набросан удачно. Приступая к повести, я надеялся и радовался тому, что он-то и будет героем наших дней, потому что в этом разряде людей встречаются куда более настоящие, чем те, которых так неразборчиво награждают этими эпитетами. Несомненно Кавказский корпус насчитывает их немало, но редко кто умеет их разглядеть. Однако капитан появляется в этом сочинении, как надежда, так и неосуществившаяся, и господин Лермонтов не сумел последовать за этим благородным и таким простым характером…»?.. Его Величество сожалел о «неразборчивой награде» литературного героя эпитетом «герой нашего времени», – а Сам… А Сам-то и не увидел в Михаиле Юрьевиче тот самый настоящий русский характер: вот уж действительно «Кавказский корпус насчитывает их немало, но редко кто умеет их разглядеть»! Николай Павлович даже не догадывался, что эти, выписанные им слова – касаются Его самого – напрямую… Вот Вам и царские высоконравственные претензии к «презренным характерам» и к «извращённому уму автора». Легко быть «нравственным» в разговорах да в рассуждениях. А вот на деле, когда хозяин «извращённого ума», неоднократно в боевой обстановке проявил себя – на деле, в реальной жизни – «выше всяческих похвал» и доблестно заслужил награждения за боевые заслуги… – вот тут-то императорской нравственности и… как не бывало! Экая, понимаете ли, имперская заносчивость и неумение отделять личное от государственного… – увы: опять и снова Его Величество не смог отделить в себе – субъективного Николая Павловича от императора Николая I-го.

Да, – на это преодоление требуется очень цельный характер, базирующийся на незыблемых принципах государственного подхода и царская – государственная! – справедливость, проявляемая в интересах Отечества. Или… что: наша оценка – это тоже «отвратительные кошачьи вздохи» (?..). Ну, это как посмотреть: у каждого – своя «кочка зрения». Однако же, не зря говорят, что со стороны-то виднее… – особенно с высоты времён.


Продолжение следует...

Вернуться: Часть 45. Дверь, открытая перед истиной
http://stihi.ru/2025/09/20/3644