42-ой

42-ой, ты самый роковой из всех годов военных.
Кто в 42-ом не воевал, войны не видел,
Так говорил мой дед.
Шли непрерывные бои, и, наконец,
Нам дали передышку.
Так, значит, ада ждать недолго.
Пишите письма, брейте лица,
Оружие в порядок приведите
И на шинелях дыры почините.
Мол, если что, другой хозяин у шинели.
И сапоги в порядок приведите.
Мол, если что, другой хозяин у сапог
Их на себя примерить мог.
Ребята шутят: - Собрались к Богу на пирушку,
Так прихвати с собою кружку
И про весло не позабудь. (Так называли ложку).
Она у каждого своя, на ней начертаны слова,
Иконой ставшие имена.
Живет она в кармане, на груди,
Броней от пуль нам служит.
А если с ложкой все в порядке,
Нам легче голод перенести.
А как насчет там табачку, не угостишь ли, брат?
Последнюю курю.
Последнюю никто не курит,
Все оставляют на потом.
Ведь в слове том – надежда, уголек.
В живых останусь, осьмушкой табака
Я помяну друзей, пулей сраженных.
Мой старшина свидание с ночью
Мне представил.
Святая ночь, ты не была темна,
Дома горели, словно свечи,
И трассер небо шил стихами.
Не спал, но видел сон как наяву,
Отлитый в бронзе я стою.
На часах ровно четыре,
Заградотряд стволы упер нам в спины.
Нас запрягли в шинели-хомуты,
Пошла ракета, и мы пошли,
Неся каждый свои кресты,
И напоролись на штыки, и захлебнулись мы в крови.
Нас смерть крылом своим накрыла,
И стоны с матом вперемешку
Крутились в этой мясорубке.
Налево смерть, направо смерть, смерть впереди
И смерть нам дышит в спину.
Между своими и чужими, лежим,
Распятые на крови мы.
Комбат орет: - Вперед!
И, встав, пример нам подает,
Но падает, сраженный пулей.
А дот, что доменная печь,
Все льет и льет смерти свинец.
Кто убиенный, тот святой,
Кто ранен – мученик от Бога.
Мне нечего терять, ведь я же видел сон,
Я встал тогда и принял бой, и стал от пуль железный.
Из этой домны на меня стекали тонны бронзы.
Я стал крестом, я стал бюстом,
Целуйте мои стопы.