Р. Байрашеву

1
На заинской ратуше, где расположен дэка,
бетонный солдат вечной славою рукоположен
почти что в святые. Оружьем продлилась рука
солдата. И, верно, восторг тут едва ли возможен.

Типичный уездный (но не типовой!) городок.
Заборы игрушечны, домы не то трёхэтажны,
не то четырёх-. Всё вокруг разевает роток
на пришлое, чуждое, то есть меня. И протяжны

деревья, вмещённые в миниатюрность дворов,
достойных своею стеснённостью кисти голландцев.
Картина не маслом, но потом и кровью, со слов
трудяг и прелестниц, зажиточных и голодранцев.

Продолжим картину. Здесь тропы настолько узки,
что в худшем исходе к идущему липнет ворюга,
в другом (обусловлено местностью) эти тиски
сродни неуютным, но честным объятиям друга.

Тем паче, друг есть! На окраинах сей городок
пытается стать чем-то большим, чем провинциальный
очаг человеческой жизни, чем слабенький ток
побочной речушки. И в этом я принципиальный

сторонник речного простора, где у кораблей
почти что любого размера семь футов под килем;
и всякому городу я бы желал не рублей,
не имени, но реку, сопоставимую с Нилом.

Поэтому-то здесь и замерло время. Река -
синоним движенья, его воплощенье во взоре
гребца. Даже рыб! Неспроста оборот языка
есть: "жизни река". Совершенно обратное - море.

Про море, мы знаем, обычно у нас говорят -
то слёз (та же соль), море радости или же горя.
По этой причине любая река, на мой взгляд,
не то, что прекрасней, но точно добрее, чем море.

Нет, море бескрайне. В его ситуации край -
спасенье дрейфующим, кто угодил в переделку.
А в случае рек вот он - край. Это значит - играй
фантазией, суйся и где глубоко, и где мелко.

Нет, море недобро. И я б не хотел по морям
скитаться. Уж лучше быть узником русской равнины,
считая ручьи пуповиной, ко всем матерям
неровности слать, только б не оборвать пуповины!

Я лодочник, дачник и закоренелый речник.
КамАЗ мой Мазай, я его незадачливый заяц.
Поэтому к строкам я так неотступно приник.
Поэтому Радик Байрашев, поэтому Заинск.

2
Квартира. Обеденный стол. Половицы скрипят.
Шкафы. Табуреты. Светильники. Рефрижератор
теснится в углу. Все домашние будто бы спят,
но это иллюзия, свойство глубинки. Оратор

настойчив и пылок, глаголет почти на одном
и том же наречии, что и хозяин. По Заю
неспешные воды текут и довольствуют дном
во мне путешественника. Вот и всё, что я знаю

о местности этой. Что, в общем, немало. И что
достаточно, чтоб отыскать человека, поэта
(а также его породить), да накинуть пальто,
пуститься в дорогу. По-моему, это победа.

Но к главному. Ты, мне известно, единственный здесь
ценитель высокой поэзии. Что же такое
она, эта самая? Только ли, просто ли смесь
густых облаков, отражённых в пучине прибоя?

Как помнится, мы, находясь в запылённом цеху,
являясь как частью, так и очевидцами порций
широт, интервалов, объёмов, к большому греху
приравнивали нарушение этих пропорций

пусть даже невольно, пусть даже поднятьем на смех
формальных сторон бытия (и, как станет известно
позднее, единственно верных). Но грех это грех,
и в чтущем порядок любви к беспорядку не место.

О, мы не смеялись! Мы воспринимали догмат
о склонности мира к порядку и родственным сердцу,
и правдоподобным уму. Так, наверно, дымят
(дымили) костры алтарей, грея в единоверце

надежду на чудо иль веру в добро. Город спит,
иль просто устал (что не отражено на оценке
местечка). И чёрт знает, кто отвечает за сбыт
стихов, сочинённых вслепую, почти на коленке.

Меж тем не до этого. Осень сменилась зимой.
Цвет неба всё чаще тождествен понятию "серость".
Маршрут укорочен - колеблется между Кузьмой,
Демьяном и рёвом промзоны. Понятие "эрос",

как минимум, мы отложили до мартовских ид,
и даже апрельских, пока всё живое (к живому
причислим и камни), приняв притягательный вид,
не станет достойным либретто к весеннему грому,

сиречь запоздалому гимну оттаявших чувств.
Одна лишь природа пока указует дорогу
с улыбкой (ухмылкой?) Джоконды, насколько ни тщусь
призвать не к ответу её, но хотя б к диалогу.