***

Твой затылок.
Скула.
Тень штрихом.
Спит империя
мёртвым стихом.
А любовь —
это только
губами
по кромке
стакана,
покуда
окурок
в пластмассовой урне
шипит,
умирая,
как Цезарь
в Сатурне,
без веры
и самообмана.

Помнишь?
Нет?
Ну конечно же нет.
В коридоре
озябшем
фрамуга —
в ответ
отдалённой пальбе.

Я запомнил изгиб
твоей шеи
не формой,
а тем,
как мольба
обещает разрыв.

Разрыв —
это то,
что меж нами
всегда:
зрачок,
циферблат,
поезда.

Поезда,
уходящие в ночь
без гудка,
без огня.
Ты курила.
Пускала колечки.
Колечки,
что словно
петля.

Мы пытались
испить
Мы давились
грядущею тьмой.
Не допили.
И горло
сведёт потому,
что слова —
не слова,
а слюда
на губе.
Языком шевельнёшь —
и зима
на трубе семафора.

Ночь —
столбом.
Фонарём
по лицу.
Свет —
ремнём
твоему
позвонку,
что скрывает проклятье.

Мной забытое
В странном бреду,
Где с тобой по утру,
Что руками
Ласкала Нирвана.

Я не знаю,
зачем
прижимаюсь к тебе,
если тени
в отдельном купе.
Если ночь не придёт
В сентябре
И куда подевалась
гроза, что не жжётся
Озоном?

Повторенье —
начало конца.
А Империя спит.
Ни лица.
Ни венца.
Лишь окурок шипит,
догорая в тепле,
словно Цезарь,
забытый на дне,
на ступеньке вагона.