Когда недели превращаются в часы

Когда недели превращаются в часы,
А утро пахнет спешкой и золой,
Я слышу тиканье невидимой косы
Не за спиной — а в горле, под скулой.

И страх конца — он стал почти уютным,
Как старый свитер, вязанный во тьме.
Я не боюсь упасть в него, как в улей,
Я лишь боюсь опять застыть в письме
На полуслове, на полувздохе,
На том моменте, где искал ответ:
Реальны ли чертоги на востоке
И тот, непроизносимый, Свет?
И есть ли Ад? Иль это просто совесть,
Которая грызет, пока ты жив?

Мне говорят: «Оставь пустую повесть,
Всё в мире — дым и временный прилив».
Но если жизнь — лишь миг, песчинка в шторме,
Успею ли я вдох ей полный дать?
И как измерить в человечьей норме:
«Прожить не зря» — что это? Спать? Страдать?

Я не прошу бессмертья и полета,
Но я хочу оставить что-то тут.
Не буквы на песке, не грохот молота,
А след, что муравьи не разберут,
Но кто-то, запнувшись о камень в поле,
Почувствует тепло моей руки
В холодный вечер. И не вспомнит боли,
А просто скажет: «Были. Могли. Легки».

Я так боюсь, что истина — в забвенье,
Что Рай и Ад — лишь выдумка ума,
А верить не во что, и нет спасенья,
И впереди — лишь тихая тюрьма.

Но что-то жжет внутри, сквозь этот ужас,
Вгрызается в ребро: «Ты только верь».
Я ничего, по сути, не заслужу,
Но я стучусь в захлопнутую дверь
С вопросом детским: «Вдруг меня продлили?
Вдруг эти часы — всего лишь сон минут?»

И если вдруг меня с тобой забыли,
Пусть эти строчки, падая, живут.