За три минуты до весны. Сердце, которое помнит

Глава 45 Сердце, которое помнит

Белизна больничных стен была стерильной и безразличной. Аппараты монотонно пищали, отсчитывая удары сердца, которое едва не остановилось навсегда. Когда Аллен открыл глаза, первым, что он увидел, было незнакомое лицо врача. Потом в палату вошла она. Женщина с глазами, полными тревоги и надежды. Она бросилась к нему, её пальцы коснулись его руки.

«Аллен... Ты очнулся. Слава Богу... я так боялась», — её голос дрожал.

Он смотрел на неё, пытаясь найти в своей памяти хоть что-то, хоть малейшую зацепку. Но там была пустота. Он помнил строгое лицо отца, помнил смех Джейн, своего брата.Но эта женщина... она была белым пятном.

«Простите...» — его голос был хриплым и чужим. — «А вы кто?»

Для Сары эти слова прозвучали громче выстрела. Мир, который она с таким трудом пыталась удержать, рухнул. Она видела в его глазах вежливое недоумение незнакомца. Она пыталась говорить, рассказывать, но натыкалась на глухую стену. Он не лгал. Он действительно не помнил ни её, ни их любви, ни той ночи в Глазго.

Дни превратились в пытку. Она приходила каждый день, но для Аллена она оставалась лишь доброй, но настойчивой посетительницей. Но она не сдавалась. Она была врачом и знала, что память — это лабиринт, и где-то должен быть ключ.

Однажды Сара пришла не одна. За руку она вела маленького мальчика с огромными, испуганными глазами Аллена.

«Аллен, это Питер», — сказала она тихо, но твёрдо. — «Наш сын».

Он посмотрел на мальчика. В его голове не щёлкнуло ровным счётом ничего. Он уже собирался вежливо улыбнуться, когда Питер, высвободив руку, шагнул к кровати и тихо спросил:
«Папа, тебе больно?»

И в этот момент плотина прорвалась. Слово «папа» стало ключом, который открыл запертую дверь. Лавина образов обрушилась на него: изумрудный шёлк платья, отблеск огней в панорамном окне отеля, её испуганное лицо, рука Элизы с пистолетом, оглушительный грохот, и последнее, что он помнил — как закрывает Сару своим телом, чувствуя обжигающую боль в груди.

«Сара...» — прошептал он, и в его глазах больше не было пустоты. Там была вся вселенная их любви и пережитой боли. Он протянул руку и коснулся её щеки, точно так же, как в ту секунду, когда думал, что умирает.

Только через месяц Аллена выписали из больницы. Врачи сказали, что рана зажила хорошо, но впереди долгая реабилитация. И с памятью — не всё сразу, но есть прогресс.

Сара забрала его домой. В тот самый дом, где они когда-то жили вместе после свадьбы, где Питер сделал первый шаг, где они пили чай возле камина и смотрели на огоньки.

Аллен восстанавливался медленно. Сначала он не мог встать с постели без помощи. Сара поднимала его, поддерживала за плечи, водила в душ. Он злился, когда ронял ложку. Молчал, когда не мог застегнуть пуговицы на рубашке.

— Дай мне, — говорила Сара спокойно.

— Я сам, — отвечал он, но пальцы не слушались.

Тогда она брала его руки в свои и застёгивала пуговицу за пуговицей. Медленно. Терпеливо.

— Спасибо, — выдавливал он.

— Не за что, — отвечала она.

Сара просто была рядом. Варила бульон, который врачи разрешили. Поправляла подушку. Читала вслух, когда он не мог заснуть. Она не жаловалась, не плакала при нём, не показывала, как устала.

Но Питер видел. Ему уже было шесть лет, и он всё понимал по-своему.

— Мам, ты спишь вообще? — спросил он однажды утром, когда она сидела на кухне с чашкой остывшего кофе.

— Сплю, родной, — улыбнулась она.

— Врёшь, — вздохнул Питер и полез в холодильник за йогуртом.

А потом придумал.

Каждое утро он аккуратно наливал в кружку воду — из кувшина, стараясь не расплескать — и нёс отцу. Шёл медленно, сосредоточенно, язык высунув от усердия. Ставил на тумбочку.

— Папа, пей, — командовал он. — Вода — это жизнь.

Аллен смотрел на сына и впервые за долгие дни улыбался — не так, чтобы скрыть боль, а по-настоящему.

— Откуда ты знаешь про воду и жизнь? — спрашивал он.

— Бабушка сказала, — важно отвечал Питер и убегал.

А через час возвращался — с новой кружкой. Сара не останавливала его. Пусть бегает. Пусть чувствует, что он нужен.

Иногда ночью Аллен просыпался и не понимал, где находится. И тогда она брала его за руку.

— Ты дома, — говорила она спокойно. — В нашем доме. Спи. Я рядом.

Однажды вечером, когда они сидели в гостиной, с улицы раздался стук. Сара подошла к окну — и замерла.

На подоконнике, мокрый под дождём, сидел попугай, Кэша, которого они привезли из необитаемого острова несколько лет назад.

Сара открыла окно. Попугай влетел в комнату, сделал круг над диваном и уселся на спинку кресла.

— Кэша! — выдохнула Сара.

— Смотрите! — закричал Питер.

Аллен медленно повернул голову. Посмотрел на попугая. Тот склонил голову набок, блестящим глазом уставился на него и вдруг чётко, с тем же ужасным картавым акцентом, произнёс:

— Вам хана.

В комнате повисла тишина. А потом Аллен усмехнулся.

— Здравствуй, Кэша, — сказал он тихо. — А я чувствовал угрызения совести, что отпустил тебя тогда. Хорошо, что ты вернулся.

Попугай взъерошил перья, посмотрел на него долгим взглядом и ответил:

— Тебе хана, судья.

Питер прыснул со смеху. Сара прикрыла рот ладонью.

— Не дождёшься, — ответил Аллен.

Кэша начал чистить перья, давая понять, что разговор окончен.

С тех пор он жил у них. Говорил мало и неохотно, но слово «хана» произносил с убийственной точностью в самые неподходящие моменты.

Когда Аллен окреп и вернулся к работе, первым делом он занялся делом Элизы. Он не искал мести.

«Она получит минимальный срок», — сказал он вечером Саре, глядя в окно на огни ночного города. — «Я выступлю в суде. Использую все связи».

«Аллен, она чуть не убила тебя!» — в её голосе  была боль.

«Я знаю. Но до этого я разрушил её жизнь. Я посадил её мужа, оставил её ни с чем. Я не оправдываю её, но... я чувствую свою вину. Я должен был найти другой путь».
 В его голосе не было сомнений, только тяжёлая усталость человека, который заглянул в бездну и вернулся оттуда другим.

Сара смотрела на него и впервые за долгое время не пыталась угадать, что будет дальше. Она просто верила.