Баллада о потерянном времени

Я вышел в город в час ночной,
когда фонарь, как жёлтый зверь,
застыл на ветке дождевой
и сторожил пустую дверь.

Асфальт блестел, как спинка рыбы,
и воздух пах зимой и льдом.
Я сам себя не видел — лишь бы
не заблудиться в том, своём.

За мной тянулся шлейф из слов,
не сказанных, но прожитых насквозь.
Они висели вдоль дворов,
как одеяла в зиму. Рось

проступит на стекле, когда
я поверну на перекресток,
где время сдавливает года
в комок остывших нервов, но прост

оно на ощупь, как песок,
когда бежишь по пляжу летом,
а мир ещё не стал высок
и не продался за ответом.

Там, где трамвайная дуга
смыкает круг, как нить на карте,
моя глухая тоска
живет в какой-то серой варте

недосказанных минут,
забытых в очередях за хлебом,
в кафе, где музыку не ждут,
а просто ждут, чтоб стало небом

над головой. Но небом стал
экран, что светится в ладони.
Я сам себя не различал
в потоке лиц на этом склоне

века, сползающего вниз,
как одеяло с непривычки.
Мы время путаем на «миз»,
как в старой карточной игре. И при

какой раскладке не собрать
обратно то, что было началом:
глоток воды, листа тетрадь,
где почерк детским был, а пальцы — малы.

Я вышел в город, чтобы вспять
вернуть хоть угол, хоть мгновенье.
Но время учит лишь прощать,
не воскрешать. И нет спасенья

в том, чтобы жить наоборот.
Фонарь моргнул — и утро встало.
Я возвращаюсь. Небосвод
над крышами — как та награда,

которой нет, но ты идёшь,
пока есть силы, слух и вера.
И где-то там, за дрожью вожж,
ещё не закрывают двери.