Полое сознание

Теряется прикосновение реального,
Тонкие мысли вышли из огненного покаяния,
Пал без вздоха, раненый, прочитав надписи, выточенные скрежёнными ногтями;
Крик, оглашённый всем лесным созданиям,
Остался их магическими силами без сострадания;
Древние тайны мироздания разрушились о скалы собственного отрицания,
Что обречено парить в несуществующих реалиях
Среди сломленных позывов
На вершине внутреннего изгнания
С записями о неправильных мотивах,
Что стирают нити вселенского познания,
Что даруют истинность в ответ!
Но пал без вздоха, слишком раненый,
Не способный противостоять заточающему собственному сознанию — на воле тщет.

На воле тщет, куда теперь скитаться? — больше нет земли родной!
Та, что горела ярким пламенем, затмила доблесть и предание, ознаменовала вход в изгнание, не позволяла больше быть порабощена тоской!
Сырые травы, дёготь, отрешённые от него славой, не хотят быть под ногами;
Ступни — проколотые раны, что оставляли впившиеся грабли — несут его по полым океанам, заполненным отравляющим цунами.

Распахнув надежду, лучик света пронзил десяток лживых, грозных, сдерживающих туч;
Душа, что потянулась к нимбу, раскололась об отвращение — взяла нож и прямо в грудь —
Откинуло о скалы, отбросило на край земли:
Не видать восходы алые, не читать поэмы талые, быть потухшим и усталым, быть неравнодушным к собственным началам, что подвели к крушению тех самых — далёкие и обветшалые, падающие корабли…

Пески бескрайних жутких усыпальниц, что таят в себе забвенных лиц,
Хотят давно обрести ту радость, не родившую величественные сны!
И разорвать на части отрешённых, скверных, поющих, нежных птиц,
Чей голос побуждает, словно листики шипа, подслащённые ядом и нектаром, перейти от оправдания к принятию формы пагубной вины!

Пал во мглу, пепел весь тернистый; туман течёт бессильный, и голос плачущей осины шепчет, будто тихие молитвы, ласково прося:
«Не пройти ни шагу ближе, не разрушить малый листик, что дитя незыблемое с глазами жизни принесло в последний раз к оковам алтаря…»
Простился, уступил он мыслям, что лучше стать невинным, лёгким, чистым, парить среди бескрайних сильных гор и их нескончаемых истоков,
Чем разозлить все бури смысла, пролить несчастный дождь — отдал свой самый ценный искренний росток, — лезвием прошлось по сердцевине рока.

Отражение в жидкости бесполого существования,
Наполненной без гроша раздирающего страдания,
В петляющей долине, в стихии монолита, что стоит там памятно,
Пал без вздоха, слишком раненый, — в очерках очертания…
Закрыв глаза, подумал вслед: «С чего-то всё же начинали, чему-то всё же должен быть конец»;
Увидев полость внутренней океании,
Завладев пылью последнего дыхания, без единицы притязаний, в куплетах личных истязаний, распростившись с мыслью белого познания, оставил след —
В бесконечных лабиринтах недвижимых колебаний…