Пустынность улицы

Пустынность улицы и сплошь накрапал дождь.
Природа действует из вне на всех и всяко.
В ответ им всем, и с многими похож,
дружу я с кофе и рулетом с маком.

Так вечеряющий, жду ночи обложной,
покоя топкого, чуть схожего с землёю,
во сне топящего, как топит дно водой
(речной, морской и лужной, и слюнною).

Я, словно камень, скрытый толщей вод
и весом кроемый до засухи пустынной.
Дышу той влагою при власти всех погод.
Сейчас же сыростью во мгле чужой гостиной.

Округа мокрая застыла под дождём,
что льёт запасы весом многотонным.
Уверен я (не в этом лишь одном) -
в болотах тинных липко и зловонно.

Чужая изгородь, что слеплена тяп-ляп.
Чужие комнаты, что дадены в наём мне.
А кляксы луж под сотнями "кап-кап"
растут и ширятся; есть пара ближе к тонне.

Сполох грозы тьму взрезал остриём,
мелькнув вдали османским ятаганом.
Быть может, он перед всеобщим сном,
усилит течь, падения из кранов.

Поэты, сонные, сушь радостны тому.
А утром тягостно вздохнёт ямокопатель,
копавший это в лютую жару,
что он теперь трясины обладатель.

Высь стародавняя расплакалась в тиши.
Но пресной влагой не отплакать что-то.
Лишь с солью моют грязь внутри души,
и вымывается боль лишняя из гротов.

Так отграниченный от многих и иных,
как и они взаимно от всех прочих,
и мелким дождичком, что брызжет в этот миг,
пью черноту, что мне согрев пророчит.

Вкушаю чёрность и прогретый вкус -
почти синонимы беззвёздной ночи юга.
Считаю капельки, как отданный нам груз
во имя земленасыщенья, духа.

В ушастой кружице, с одной такой дугой,
как и Ван Гог в безумный час страданий,
душистость зёрен с крашеной средой
с беззвучьем возгласов экваторных стараний.

Но то не просто тёмная вода,
что в этот вечер сластью согревает, -
напиток бодрости от рабского труда
меня питает, но и огрустняет.

Когда пройдёт сия капель с небес
и будет вылита отдавшая вкус гуща
(гадалкам часто помогает взвесь),
то позабуду Кению и тучи...