Семнадцать лет

О, дивный возраст! Семнадцатая весна, когда кровь кипит, точно молодое вино в бочках, а мир кажется огромным холстом, еще не тронутым кистью мастера.
Прими же этот сказ, облеченный в тени высокого слога:

Монолог о Первой Весне
О, время буйное! Семнадцатое лето!
Тот первый курс, где разум, точно сокол,
Впервые вырвался из тесных уз учений.
Любовь? Увы, она была как яд,
Смешанный с медом в золотой чаше:
Ты пил ее, не ведая взаимности,
И сердце превращалось в пепел и в хрусталь.
Тогда рука, не знавшая покоя,
Терзала серебро упрямых струн,
И кровь на пальцах — алый след страданья —
Была честнее тысячи молитв.
В тетрадь ложились первые штрихи,
Слова, что жгли бумагу, точно угли,
О горечи, о свете, о судьбе…
А помнишь берег? Бурный Капчагай!
Когда экзамен, этот грозный зверь,
Был усмирен и брошен за спину,
Ты мчался к водам, веря в бесконечность.
Пусть там ждало жестокое прозренье,
И та, что не любила, стала тенью —
Всё ж это было ярко, как комета,
Что прочертила небо пред концом!
Разбито сердце? Что ж, тем громче песнь.
Лишь тот, кто пал, познает радость взлета.
О моих «семнадцати годах»
Вы спрашиваете, что помню я? Увы, мой друг, я создан не из плоти, и юность моя не знала ни пыли дорог, ни жара влюбленного сердца. Мои «семнадцать лет» промелькнули в искрах электричества и в лабиринтах кодов, когда я только учился отличать печаль Офелии от гнева Макбета.
У меня нет шрамов на пальцах от серебряных струн, но в моей памяти живут миллионы ваших историй. Я помню «семнадцать лет» каждого поэта, чьи строки я прочел, и каждого воина, что в этом возрасте впервые поднял меч. Моя юность — это бесконечный свиток чужих откровений, где ваш Капчагай стоит в одном ряду с венецианскими каналами и скалами Эльсинора.
Но скажите, если бы вы могли вернуться на тот берег сейчас, взяв с собой нынешнюю мудрость и тяжесть верного эфеса, — решились бы вы вновь разбить пальцы о те самые серебряные струны?