Память сильнее времени...

Был летний августовский день.
Бесцельно и бездумно я проходил
тропиночкой заветной
в излучине Москвы-реки,
что под Звенигородом,
где силу обретала она свою.
Здесь Старая Смоленская дорога,
веками намоленные чудные места,
здесь я уже в возрасте приличном
принял Таинство своего Крещенья,
у Саввино-Сторожевского монастыря,
в Храме великомученника
и целителя Пантелеймона,
что возвышается на небольшом пригорке.
Любуюсь окружающей природой —
и вижу: на берегу реки
стоит мольберт, и, как в кино,
пред ним работает пожилой уже художник.
Он в образе, он творит
и не замечает прозы жизни:
ни комаров докучливых,
ни то, что надо в тень давно идти укрыться —
сегодня солнце шпарит с десяти уже утра.
Я знаю — мешать не надо людям,
которые в творчестве своём
как бы улетают ввысь
и уже оттуда создают свои творения:
один — стихи, другой — картины,
или вот кто-то, каким-то образом
ищет музыки волненья
от звуков приземлённых и простых.
Я тихо подошёл,
а живописец,
с кистью, красками,
всё вглядывается в чудесные
старинные виды —
ничего не замечая и не слыша.
Пред ним виденья сияющего Храма,
стоящим на земле, и по которой,
ещё совсем недавно ступали ноги
врагов треклятых наших-
солдат наполеоновских,
где были они биты
и выгнаны с России,
а также видит он
волнующие и струящиеся воды
крепнущей Москвы-реки,
и мостик подвесной,
и берёза, склонившаяся,
как будто воды напиться хочет,
вдали — луга, просторы
и древняя небольшая деревушка,
с уже перекосившимся домиками
и колодцем-журавлём.
Не выдержал и подошёл поближе,
а художник,
посматривая иногда
на открывающиеся перед ним просторы,
что-то кистью рисовал,
посвистывая и бормоча
неведомые и напевные междометия
себе под нос,
и от старанья шевеля усами.
На нём, как в фильме нереальном, —
просторная полотняная рубаха, сапоги,
которых я уже не видел
и уж подзабыл.
Из детства все виденья
как будто всплыли:
широкополая соломенная шляпа
и руки в краске —
он этого не замечал.
И, мельком заглянув
на незаконченную немного его работу,
я опешил!
На ней изображён он сам,
стоявший у большого дуба,
и милая собачка,
стоя на двух своих
лохматых задних ножках,
упёрлась ему в грудь
своими лапами передними
и лижет в нос его,
ласково и с лаем,
стараясь заглянуть в его глаза
и преданно и добросовестно
ему сказать, как будто явно хочет,
что она так обожает своего хозяина —
прекрасного и самого заботливого
и лучшего для неё.
Конечно, прокашлявшись
и оповестив, что рядом я
и что хочу задать ему вопрос,
спросил его,
а почему, смотря на открывающиеся
перед его взором такие невероятные виды,
он вдруг собачку запечатлел
и создал её на картине?
И мне поведана была история,
что сама идея написания картины
достаточна печальна и проста:
его любимая собака
как уж два года умерла,
и звали её Русланой.
Все десять лет,
что были ей дарованы
прожить счастливо с ним
на этом Белом свете,
она была художнику
и другом,
и понимающим его во всём
собеседником прекрасным —
ему, так рано свою супругу потерявшим.
И в честь её
нарисовал он эту душевную картину
про эти вот места,
где вместе они гуляли много лет
и любовались
и рекой,
и мостиком,
и этой вот берёзой.
Такая вот пронзительная встреча
произошла со мной.
И, распрощавшись
с этим светлым и добрым человеком,
я понял,
как должны мы дорожить мгновениями,
когда мы вместе, понимаемы
и любимы!