Беспомощность

В эти дни я всё время думал о Дагестане. О той черной ночи, когда вода пришла не как гость, а как убийца. Рука тянулась к перу, но перо замирало. Потому что как писать о горе, когда оно еще дышит в спину? Как найти слова для тех, кто в одночасье остался ни с чем — без дома, без вчерашней жизни?
Я знал, о чем писать. О жалости, которая разрывает грудную клетку. О беспомощности — самом страшном, что есть на свете. Когда ты сидишь перед экраном и понимаешь, что ничем не можешь помочь той матери, чей дом унесло потоком в три часа ночи. Беспомощность — это не просто чувство. Это пытка.
А потом я случайно увидел одну фотографию. У сестры в ленте. Картинка была не из Дагестана. Из Африки. Там стояли худые, с большими глазами дети — те, кто сам недоедает, кто сам живёт на грани. И они собирали гуманитарную помощь… для дагестанцев. Представляете? Голодный ребенок отламывает свой последний кусок хлеба и кладет на скатерть — для тех, кто за тысячи километров. Они не знали, дойдёт ли эта помощь. Не знали, как её отправить. Но они делали.
Я посмотрел на это и вдруг понял: вот она, поэзия. Не рифмы. Не вычурные строфы. А этот надломленный хлеб на выцветшей ткани. Вот он — смысл. Вот для чего мы люди. Пока есть такой хлеб — человечество живо.
А потом я вспомнил другое. Недавнее. Страшное. В Иране убили сотню детей. Сотню! И какая-то женщина, взрослая, седая уже, пляшет от счастья. И жалеет, что не сбросили ядерную бомбу. Я смотрел на это и думал: можно ли обижаться на таких? На тех, кто из уродства сделал религию? Нет. На животных не обижаются. Их просто замечаешь — и идешь дальше.
Но знаете, что меня тогда согрело? Ни одного крика, как раньше: «Так им и надо!» Значит, человеческое не умерло.
Мне часто пишут: «Куда посылать помощь? Деньги?» Зачем выдумывать новые фонды, когда есть проверенные, честные, которые уже работают на земле? Пиариться на общей беде — последнее дело. Люди ездят, помогают своими руками. Другие хотят ехать, но боятся стать обузой вместо подмоги. И это правильно — помощь не должна быть импульсивной. Она должна быть умной. Потому что горе не кончается за один день.
Я не хочу искать виноватых. Виноваты мы сами. Не Путин, не Меликов — они не дежурили на той плотине. Там были наши ребята. Наши братья. Им давали деньги. Но деньги, как вода, утекли в карманы. А кто эти карманы грел — мы знаем. И молчали. Молчали, потому что «родственник», потому что «свой», потому что «не нам судить».
И тут мне вспомнился один случай. Семь-восемь лет назад. Приехал я в село. Сосед говорит: «Там канава плохая. Никому дела нет». Я поднялся посмотреть — и у меня кровь застыла. Это была не канава. Это была смерть, привязанная на ниточке. Чуть дальше — тоннель. А канал еле дышал, забитый мусором. Одна ветка застрянет в горлышке — и полсела смоет в реку. Я спрашиваю у местных: «Вы как спите? Вы живые вообще?»
Они пожимают плечами и говорят то, от чего у меня волосы встали дыбом:
— Чему быть — того не миновать.
— Вы преступники, — сказал я им. — Хотите броситься со скалы? Пожалуйста. Ваше дело. Не жалко. Но у вас дети! Дети, которые спят в этих домах! Их жизнь — в ваших руках. Если вы за них не отвечаете — значит, они не ваши. Но отвечать все равно вам, и перед Богом, и перед людьми.
Они молчали. Потому что сказать было нечего.
Я не стал ждать. Нанял бригаду. Привезли всё, что надо.
Прихожу к начальству и говорю:
— Я понимаю, вы хотите жить красиво за чужой счёт. Живите. Не мешаю. Но из-за вашей жадности завтра здесь будет кладбище. И вы пойдёте под суд.
Я говорю:
— Там минимум полтонны цемента нужно для ремонта, хотя бы для вида дайте два мешка, чтобы завтра вам отписаться, как будто вы провели эту работу.
Не дали ничего. Пришлось всё самому.
Прошло два месяца. Звонит мне сосед сверху. Голос дрожит.
— Если бы не ты, — говорит, — полсела бы не было.
Ночью застряла в горлышке тоннеля ветка. Вода поднялась. Но, к счастью, кто-то шёл из гостей, увидел, позвал на помощь, и вытащили. А внизу, под тем каналом, стояла мечеть. Только что отремонтированная. За народные же деньги. Случайно не смыло. Но могло — вместе с селом.

И тут я вспомнил другую историю — почти притчу.
В одном месте, давно, собирали деньги на мечеть. Со всего мира. Земляки не отказывали — как откажешь, когда «на богоугодное»? Мечеть строили, как дворец: люстры из хрусталя, ковры на заказ из заграницы, унитазы с золотым напылением. Село же вокруг разваливалось. Работы нет. Дома гниют. Люди уезжали. Но «святые» не унимались: «Мы восстанавливаем старую мечеть! Там, где раньше было село».
А то село давно смыло временем. На его месте в советские годы построили огромный водоём для питьевой воды. И вот, представьте: внизу водоёма, кто-то «вспомнил» про мечеть. И начал копать. Никого не волновало, что молиться туда никто не придет — далеко, неудобно, опасно. Главное — деньги. Потому что на деньгах не пишут.
Старик один попробовал возразить: «Кто же строит мечеть внизу водоёма?» Ему ответили: «Аллах защитит». И все замолчали. Потому что боялись прослыть богохульниками. А мошенники в чалмах пользовались этим страхом — и строили. До тех пор, пока не случился ливень. Дамба не выдержала. Вода хлынула. И та «золотая» мечеть ушла вместе с водой в речку.

Говорят, сейчас на том же месте новые «святые» хотят построить новую мечеть. А почему бы нет? Народ богобоязненный, даст. А куда пойдут деньги — кому какое дело?
Я не хочу сказать, что все мечети такие. Нет. Это единичный случай. Но он — как заноза. Как та самая ветка в канале. Маленькая, а может убить.
Недавно я видел видео. Вода уже лилась с плотины. Никому нет дела. Сейчас не время спрашивать. Сейчас — время плакать и помогать. Но когда утихнет боль, когда просохнет земля — каждый пусть спросит себя.
Когда ты радовался своему родственнику на новой «крутой» тачке — ты ведь знал, откуда у него деньги? Знал. Но радовался. Потому что он свой. А он, может быть, украл хлеб у твоего же соседа, у твоего ребенка. У того, чей дом унесла вода.
Вот когда в Дагестане каждый начнет задавать себе этот вопрос — не соседу, не имаму, не в соцсетях, а себе самому — тогда, и только тогда, в Дагестане будет настоящий порядок.
А пока — давайте просто помогать. Молча. Не для отчёта. Не для лайка. А потому что африканский ребёнок уже отломил свой кусок хлеба.
И мы не можем быть хуже.