Явление третье

                Быть призраком хочу...
                М. Ц.

Давно не жду мятежной тени,
Но и в горячечном бреду
Воспомню трех ее явлений
Необъяснимых череду.
О них лишь яблоня соседним
Шептала яблоням... Так вот.
Рискну поведать о последнем,
Благопристойно выждав год.
Перебираю снов лоскутья,
Однако сном не назову —
Кого пытался обмануть я? —
Всего, что видел наяву.
Хоть дату эту новым стилем
В чужую гавань занесло,
Наперекор верстам и милям
Доныне памятно число.

В своем отрепье грязно-сером
Вставало утро декабря.
Вел счет я желтым дромадерам,
Но караван тянулся зря.
Проплыл, должно быть, пятисотый
Корабль пустыни... где причал?
И вдруг под пологом дремоты
Знакомый голос зазвучал.
Пусть места не было надежде,
В пространство сна врывался он
Крылатым вестником и прежде
И, как живой, менял свой тон:
Бывал прокуренным и нервным —
Спалят ли звонницу дотла,
Раскатят ли ее по бервнам —
Не зазвонят колокола.
Бывал торжественным и плавным —
Так с безысходной болью ран
Среди руин регистром главным
Звучит под звездами орган.
О, бестелесный голос духа
Страшней, чем вещее перо!
Услышь его хоть краем уха —
Простишься с картами Таро...
Вершины тембра одинакой —
Едва ли ведомой другим —
Он достигал всегда, однако
Еще не слышался таким:
Впервые он, живой и резкий,
Уже не реял надо мной,
Но весь рассыпался на всплески,
Взлетал и рушился волной.
То рифмой взблескивал на пике,
То исчезал под флером брызг...
Вдруг погружался в хаос дикий,
Переходил в цикадный писк,
На место выверенных пауз
Неудержимый ставя срыв...
Я ждал, когда утихнет хаос,
Просторы космосу открыв...
И верно: стих потусторонний
По ступеням надмирных рифм
До недоступных нам гармоний
Волнообразный поднял ритм!
Энигматические строки
Не процедить решеткой вил,
Но в их безудержном потоке
Рассудок главное ловил.
Со всех катренов не откину
Не мной наброшенный покров,
Но ясно помню половину
Одной строфы и звенья строф...

Стих, повторенный троекратно,
Дорогой бурь сошел на нет.
На потолке сливался в пятна
Скупой оконный полусвет.
Волна, кипя как будто вчуже,
Не смыла быта палимпсест:
Я видел комнату свою же,
Ничто не покидало мест.
Всё от дивана до кивота
Осталось там же, где и днем,
Но от присутствия кого-то
Плыла реальность кверху дном.
И проступили еле зримо,
Не заслонив собой стены,
Как будто сотканы из дыма,
Из тонких струек сплетены,
Черты глубокие, как резы,
Что сочетали странно так
Печать мистической аскезы
И страстности угасшей знак.
Но вот ваятель или зодчий
Отмыл тенями свой эскиз,
И образ, вычерченный четче,
Холодным облачком повис
И обернулся гостьей званой
Едва ли что не во плоти
Меж сим навершием дивана
И тем углом на полпути.
И, как летальщицы Шагала
Над чехардой горбатых крыш,
Над хаосом вещей витала
Она в предутреннюю тишь.
Совсем не музой легкокрылой,
Сойдя под сумрачную сень,
В недвижном воздухе парила
Мной потревоженная тень.
Мы даже смертью не заглушим
Всей нашей боли: так суров
Казался образ над картушем
Работы старых мастеров!
Резцом очерченные скулы,
И безупречный римский нос,
И очерк плеч, слегка сутулый,
И пепел выцветших волос.
Явила память через сутки —
Apres tout ca, как говорят —
В своей обыденности жуткий
Простой и будничный наряд.
Как в осень скошенная нива,
Прекрасной дамы естество,
Я не скажу, что было живо,
И не дерзну сказать: мертво.
Засел под сердцем льду осколок
От взгляда, брошенного ей:
Он был один и был недолог,
Но тысяч долгих — сколь острей!
Всего на миг, на миг он ожил,
Но в нем читаю до сих пор
Один вопрос: зачем тревожил?
И благодарность — как укор.
Легли на хмурое обличье
Таких высот и бездн следы!..
Не так мерцает око птичье
За мутным зеркалом слюды —
Так, русским гением воспета,
В ненастье бледная луна
Глядит из узкого просвета,
Туманом снов убелена.
И взор ее надмирно строгий
Земных путей не озарит
И не откроет нам дороги,
Когда смятение царит.
Меня и мчавшегося храбро
Ловить игривый пересверк
Амура с ветвью канделябра
Сей взгляд в уныние поверг.
Но утонула в тучке плотной
Луна, раздав снегам дары —
Лицо прикрыла безотчетно
Ладонь октавы в полторы.
Достойный статуй жест, конечно,
И все же, как лица ни прячь,
То был беззвучный, безутешный,
Неутолимый женский плач!
Увы, о чем, над кем, по ком он,
Я не спросил, и сам виной,
Что луч видения поломан,
Как луч проектора — спиной.

Как я очнулся, не заметил,
Ни в чем не видя перемен,
Где потолок, атласно-светел,
Лежал тузом на ребрах стен;
А вместо карточных рубашек
Узор обойный лез в глаза,
И, кучерявясь, как барашек,
Желтела листьями лоза.
Придя в себя, смотрел туда же,
Где, серым сумраком одет,
Лишь миг назад каминной сажей
Сизел в пространстве силуэт.
Но тень растаяла, как иней,
Не обещав la danse macabre...
Один как перст посередине
Чернел без пары канделябр.
Своим шеллаком глянцевитым,
Как лед, посверкивал картуш,
И стенам, теменью повитым,
Так шла растекшаяся тушь!
Не слёг кивот, и блеск иконок
Не омрачился, лишь Амур,
Весь черный, точно арапчонок,
Был отчего-то странно хмур.
Но серебрилась сеть паучья, —
Фонарь напротив не потух, —
И мягкий бархат послезвучья
Качал на мертвой зыби слух...

И снова дни сменялись днями,
И над болотом из болот
Проплыл болотными огнями
Несообразный этот год.
Что пирамида жизни — глыбой,
Песчинкой вечность приросла,
Мой календарь не понял, ибо
Не в силах он сменить числа.
И лишь луна рассыплет блики,
Как этот взор поверх руки —
На сердце, как на сердолике,
Четыре светятся строки.
Когда редеет сумрак ранний,
Нам внятны вещие слова!
Трех удостоен предсказаний,
Считаю сбывшимися два.
И только третье — не в обиду —
Едва ли сбудется уже...
О призрак милый, не завидуй
Еще живому протеже!