Мой гербарий

Со стенки сорваны долой
Портреты чудо-государей,
И в память роскоши былой
Остался мне один гербарий.
Зато потертая шагрень
Его тугого переплета
Глаза мозолит всякий день
Еще заметной позолотой.
Не до чужих житейских драм,
Где смех и слезы понарошку,
Над собственной по вечерам
Подняв, как занавес, обложку!

Муарный форзац, а под ним
Всё, что, к несчастью, не забыто...
Вот мелким жемчугом речным
Легли на бархат ризы шитой
Цветки, что в отблесках свечей
Мерцают каплями на воске.
Но слез людских не горячей
И Богородицыны слезки!
При свете памяти скупой,
От деда перенятой внуком,
Они белеются тропой
Ее хождения по мукам.
И говорят, что раз в году —
Живет надеждой наш умишко! —
Ее молитвами в аду
От мук дается передышка.
Обычай благостный, храня,
Распространить бы шире надо,
Но не знавал такого дня
Мой календарь земного ада!..

Абсент на всех! А посему
Коротким днем и ночью длинной
Примешан густо ко всему
В нем привкус горечи полынной.
Желать такого арьергу
От лучших блюд французской кухни
Имею право лишь врагу —
Правь, справедливость, мир же рухни!
Когда стихает поздний гром,
Одна полынь на колкой стерни
Блестит холодным серебром,
Как рукоять в кубачской черни.
Но над источниками вод
Перед концом времен и света
Она не так еще блеснет
К Земле несущейся кометой!..

Растерлась в пыль разрыв-трава,
Утратив свой свирепый норов,
Но помнит странные слова
Давно забытых заговоров.
Конец скрыпучим крышкам скрынь,
Смерть кованным дверям подклетей
В ее цветках — ведь шла сарынь
Махать косой при лунном свете!
Ломалось лезво, а потом
Цветок обертывал нашедший,
Как перл, камковым лоскутом
И озирался сумасшедше.
Но, развернув узор камки,
Удостоверитесь легко вы,
Что рвутся цепи и замки,
Но не сердечные оковы!..

И синим пламенем гори,
Тот корешок, что на божнице
Держал до утренней зари
В избе наш предок яснолицый!
С тобой за пазухой он встарь
Спешил на колокол призывный.
Тебе бубнящий пономарь
Сменял бубенчик заунывный.
Страдатель, сбрызгивая лен
Своей головушки похмельно,
Мечтал, что будет исцелен
Тобой от боли неисцельной.
И видел глаз ущербных лун,
Что плакал много ты и долго,
Но мало выплакал, плакун,
И не вернул с торицей долга...

И, словно два десятка лет,
Как две минуты, не минули,
На пепелище горицвет
Горит, как некогда в июле.
Роса на нем — прозрачней слез,
И детский взгляд его невинен,
Как голубь мира, что принес
Холопам жаркий дар княгинин.
Где вновь мерещатся шатры —
Не Ольги стан
В ковыльной зыби ль? —
Две льдинки сталисто остры:
Они сверкают мне на гибель.
Четырехкратной будет месть,
Ведь троекратной было мало!
И на руинах горю цвесть.
О, горецвет кроваво-алый!

Где никого — и ни о чем —
Жалеть не станут ни минутки,
Там в землю вмяты каблуком,
Но не увяли незабудки.
О время!.. Сжалься и затки,
Неутомимо сев за кросно,
Бледно-лазурные цветки
Волной зелено-купоросной!
Как быстрокрылый мотылек,
Что кем-то выловлен и проткнут,
Один — под форзацем — поблек,
А сотни в памяти не блекнут.
Очнись, умойся и увидь —
Не бесконечно слепы люди ж! —
Того, что хочется забыть,
До самой смерти не забудешь...

Еще не срезан жгучий вех;
Его экстрактом, Бог свидетель,
Карают исстари за грех,
Вменяя в оный добродетель.
Смотря на мир глазами сов,
Напиток мудрости не спутай
При ярком свете, философ,
С философической цикутой!
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Чем ждать у моря корабля
Над мутно пенящейся чашей...
Бежишь от призрака беды,
Но знай, таясь в убогой нише:
Так награждают за труды,
И в мире нет награды выше!

Засим, как в старом синема —
Играй, тапер, проникновенно! —
Красноречива — хоть нема! —
Финалам свойственная сцена.
Но ленты старые рябы,
И скоро канут в сумрак редкий
Над прахом рухнувшей судьбы
Обеда жалкие объедки...

Перелистнуть спешу муар,
Замкнуть узорную защелку,
Как скряга цепкий фермуар,
И положить альбом на полку.
Таков, друзья, гербарий мой.
Его давно успел проклясть я,
Ведь не хватает в нем одной
Травы забвения для счастья.