Венок сонетов

СОНЕТ ПЕРВЫЙ

Рассматриваю старый календарь,               
тот самый, отрывной, с железной штучкой:
еще видны пометки авторучкой -
«ноябрь», «генеральный секретарь» …

Листки не вырывали. За январь
их загибали. Время, что толкучка
событий, дат, пометок, дней получки,
слагалось там в диковинную марь.

Сегодня время - это просто плоскость,
теряем потихоньку дальнозоркость:
настенные раскинулись вальяжно.

День взятия Бастилии, к примеру,
отсутствует. Простор для дальномера.
Ячейки дней, как мат многоэтажный.               

СОНЕТ ВТОРОЙ 

Ячейки дней, как мат многоэтажный
в себя вбирают время, словно губка:
всё перемелет эта мясорубка,
ну, если не сегодня, так однажды.

В упор смотрю на календарь отважно,
там каждый день не метка, так зарубка,
торчит из памяти, что субмарины рубка
многосерийный фильм полнометражный.

А ночью наступает бестелесность               
в иных пространствах, бухтах, берегах               
подушек, простыней, кота в ногах…               

Здесь, кажется, – совсем иная местность,               
и мир порою кажется бумажным,
И календарь, как тот набор винтажный…            

СОНЕТ ТРЕТИЙ

И календарь, как тот набор винтажный…            
Всё потому, что, видно, торопился               
влюбиться, и, наверное, влюбился…
Заглядываешь в день позавчерашний:

О, юность! Ты маршрутом каботажным
В глаголах «драться», «быть», «мечтать» и «слиться»,
ты молод, и ничто не повториться,
все, до крупинки, будет самым важным.

Там рок-н-ролл, отвага, шрамы, шпага,
вдоль-поперек исчеркана бумага:
звени комариком, вещай, гутарь.               

Летишь на мотоцикле, ощущая               
спиною девушку в начале мая,               
Истории немыслимый словарь!               


СОНЕТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Истории немыслимый словарь!
И это лишь календаря начало,
когда тебя штормило и качало
всю жизнь от А до Я, как тот букварь,

где смешаны звонарь и золотарь,
где всё смеялось и озорничало,
и мыслью словно выстрел, озаряло,
молило – думай, а не тарабарь!

Я в тыщу книг проник, тать городская,
вникая и себя не узнавая
в глаголах, прилагательных, тире.               

В сказуемых учили Бродский, Пушкин,
звучали выстрелы и грохот погремушки…
Всё в тарараме, будто бы в игре.               


СОНЕТ ПЯТЫЙ

Всё в тарараме, будто бы в игре:                :
предметы бытия, газеты, звуки;
там, за спиной, друзья – башибузуки,
шейк, и снежки поутру в декабре.

Подъезды, где извечное амбре
учили дружбы и любви науке,
мы познавали мир не в фейсбуке,
а во вселенной, что жила в дворе.

Фингалы были будто бы награды,
лечили страсть осадком винограда
на дне роскошного, что жизнь, портвейна.

Пойдем? Пошли! Куда? Да прошвырнуться…
Есть время вдаль уйти и вновь вернуться.
Но жили мы отнюдь не муравейно…               


СОНЕТ ШЕСТОЙ

Но жили мы отнюдь не муравейно,      
поодиночке тоже не бывали.               
Как объяснить? Твердели, а не таяли,          
и всё происходило безлинейно .      

В квартирах, где всегда многосемейно      
ВИА и рок, что в том стакане ёршик 
кипело, бултыхалось, распростершись,
там ждали воли Бога иль кронштейна.


Листок переверну: родился Фет,            
а на другом есть реввоенсовет .         
(Здесь нет пока еще Кобейна).               

Мир связей толщиной с канат,               
сплетений судеб непростой формат:               
так в армии живут побатарейно .               

СОНЕТ СЕДЬМОЙ

Так в армии живут побатарейно:
напоминает призрачные соты
шершавых пчел, покончивших с работой,
и выпивших вино под настроенье.

Порой в листках не узнаешь значенья               
событий, фраз, многоголосья ртов,               
порой похоже все на хор котов,               
на список странный, хоть и юбилейный.               


Шагают грубой кожи башмаки,
пронзительны и колки каблуки.            
Все вперемешку, всё замысловато:

Рублев и граффити там на одной стене,
копаем огород одной лопатой…
Мы вместе. И пока – в одной стране               


СОНЕТ ВОСЬМОЙ

Мы вместе. И пока – в одной стране.               
Луна и солнце всходят и заходят,               
и этим все календари изводят,               
фиксируя, что в общем-то втуне.    

Вот полнолунье плещет в бодуне,               
приливы и отливы сумасбродят,
цунами со штормами где-то бродят…
А впрочем - это не в календаре.

Листаю: «референдум», «пленум», «съезд»,
вот «саммит», вот «собрание», «конгресс»,
где поровну людей и дураков.

Но к этому народ давно привык.               
Так времечко под грохот сапогов
напяливая даты, словно штык .          


СОНЕТ ДЕВЯТЫЙ

Напяливая даты, словно штык,            
календари толстели, распухая,
казалось - вся история земная               
себя пыталась занести в дневник.   

               
И каждый случай будто золотник,
что мал, но дорог, сам себя включая
в сей список мысля, или полагая,
что век ему, на все века, должник.


Столетье заикнуться не посмеет,
не то, чтоб, возразить и бунтовать.
Есть право помнить и напоминать.


О, как переходить умеют
от шепота и всхлипа в крик,
календари, имея свой язык.


СОНЕТ ДЕСЯТЫЙ

Календари, имея свой язык,
пытались приручить нас понемногу
к своим прологам, тексту, эпилогам,
нас втискивая в суть свою стык в стык.

Сей замысел – покуда черновик,
но вызывал порой нам всем изжогу:
в одном ряду мудрец и лжепророки,
в обнимку - дезертир и фронтовик…

Все перемешано: политики, пропойцы,
воители, бродяги, миротворцы
в единый пласт времен вовлечены.

В листах календарей слипались
инициалы, звания, чины.
(По-своему ругались и метались) .               


СОНЕТ ОДИННАДЦАТЫЙ

По-своему ругались и метались
расклады века, сборная Земли
от Лондона до острова Бали
стреляли, убивали, целовались.

Где грань добра и зла определялись
При этом зло шепча: меня не зли!
А, впрочем, часто врут календари,
но мы, пред стопкой этой преклонялись.

В латыни календарь звучит как книга.
Добавлю – долговая. Как коврига.
Займешь одну – отдашь, по сути, две.

старухи Достоевского картины.
Век – ростовщик, погрязший в мастерстве.
Седели клочья тонкой паутины…             


СОНЕТ ДВЕНАДЦАТЫЙ


Седели клочья тонкой паутины             
и рвали рамы окон невзначай,
мы пили водку, джин, компоты, чай,
и познавали кайф автомашины.

Порой казалось – напряглась пружина,
но наступал прекрасный Первомай,
а там – хоть замерзай, хоть расцветай!
Там - в танце с лебедями балерины.

Эпоха лязгала клыками и ласкала.
Читаю: «юбилей», «со дня рожденья»,
смотрю - и вижу ритм крововращенья

Мы были сталь особого закала,
и, как бы не старались буржуины,
грозили новостройками руины.               


СОНЕТ ТРИНАДЦАТЫЙ
            
Грозили новостройками руины.               
Мы создавали новое пространство
не зная слова «вегетарианство»,
внося свой смысл в понятье «именины»

Варили сталь, дарили георгины,
но твердь твердила смысл христианства
в обнимку с Буддой, да и с мусульманством
- такая вот была кинокартина.

Я рву календари. Смотрю в упор
на разное, отсеиваю вздор,
и оставляю то, что остается.

Мы рвали мир, и с эти соглашались,
все остальное позже познается…
Мы были здесь всегда. И мы остались.      

СОНЕТ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

 Мы были здесь всегда. И мы остались.      
Мы здесь, все учимся немного Богу.
Мы здесь, привыкшие к ознобу и ожогу.
Мы здесь, что обжигались и рождались.

Мы, отдаляясь, снова приближались,
в себе неся победу и тревогу,
и мыслили себя автодорогой,
встречались, помнили и вновь прощались.

Листаю желтые, что хворь, страницы…
глазами проникая в них, как спицы
велосипеда, что проник в январь:

он мчит, и до весны совсем немного,
смеется, в хрусте снега, длинноного…
Рассматриваю старый календарь.         


ВЕНОК СОНЕТОВ

Рассматриваю старый календарь,
ячейки дней, как мат многоэтажный,
и календарь, как тот набор винтажный…
Истории немыслимый словарь.

Всё в тарараме, будто бы в игре:
но жили мы отнюдь не муравейно,
и – вместе. И пока – в одной стране.

Напяливая даты, словно штык,
календари, имея свой язык,
по-своему ругались и метались.

Седели клочья тонкой паутины,
грозили новостройками руины.
Мы были здесь всегда. И мы остались…