Достоевский. Витязь горестной фигуры..

 Витязь горестной фигуры,
 Достоевский, милый пыщ....
 Э п и г р а м м а

     Новую повесть Достоевского «Двойник» современники не оценили по достоинству.  Непонятый и «отвергнутый» автор  замкнулся в себе, сделался раздражительным.  На это обратила внимание наблюдательная Авдотья Панаева в своих воспоминаниях: «У Достоевского явилась страшная подозрительность... Он приходил уже к нам с накипевшей злобой, придирался к словам, чтобы излить на завистников всю желчь, душившую его. Вместо того чтобы снисходительнее смотреть на больного, нервного человека, его еще сильнее раздражали насмешками».
    
     В этих воспоминаниях слышатся нотки сочувствия и сострадания к молодому человеку,влюбленного в нее и  попавшему в насмешки. Когда он впервые встретился с нею в гостиной Панаевых, он сразу был поражен обликом этой  блестящей красавицы. Впечатлительный Достоевский был захвачен своим первым чувством. «Я был влюблен не на шутку в Панаеву», — написал он брату. Не  случайно, что ее именем была названа одна из замечательных красавиц романа Достоевского «Преступление и наказание». Черты Авдотьи Панаевой  в какой-то мере отразились в портрете и характере Авдотьи Романовны Раскольниковой.
   
     «Авдотья Романовна была замечательно хороша собою — высокая, удивительно стройная, сильная, самоуверенная, — что высказывалось во всяком жесте её и что, впрочем, нисколько не отнимало у её движений мягкости и грациозности. Лицом она была похожа на брата, но ее даже можно было назвать красавицей. Волосы у нее были темно-русые, немного светлей, чем у брата; глаза почти чёрные, сверкающие, гордые и в то же время иногда, минутами, необыкновенно добрые. Она была бледна, но не болезненно бледна; лицо ее сияло свежестью и здоровьем. Рот у ней был немного мал, нижняя же губка, свежая и алая, чуть-чуть выдавалась вперед, вместе с подбородком, — единственная неправильность в этом прекрасном лице, но придававшая ему особенную характерность и, между прочим, как будто надменность. Выражение лица ее всегда было более серьезное, чем веселое, вдумчивое; зато как же шла улыбка к этому лицу, как же шел к ней смех, веселый, молодой, беззаветный! Понятно, что горячий, откровенный, простоватый, честный, сильный как богатырь и пьяный Разумихин, никогда не видавший ничего подобного, с первого взгляда потерял голову» («Преступление и наказание»).

     Составлявшие кружок Белинского молодые, талантливые и остроумные люди, не щадя авторское самолюбие,  всячески подшучивали  над слабостями и промахами приятелей.  «С появлением молодых литераторов в кружке, — рассказывает в своих воспоминаниях Панаева, —  беда была попасть им на зубок, а Достоевский, как нарочно, давал к этому повод своею раздражительностью и высокомерным тоном, что он несравненно выше их по своему таланту. И пошли перемывать ему косточки, раздражать его самолюбие уколами в разговорах; особенно на это был мастер Тургенев — он нарочно втягивал в спор Достоевского и доводил его до высшей степени раздражения. Тот лез на стену и защищал с азартом иногда нелепые взгляды на вещи, которые сболтнул в горячности, а Тургенев их подхватывал и потешался».
    
      И вот, в начале 1846 года  появляется  «Послание Белинского к Достоевскому», написанное якобы от лица уважаемого критика. Эпиграмма носила сатирический характер. Автограф так и не был найден, но в  сохранившихся копиях «Послания...» стоит подпись: «Тургенев и Некрасов».
    
      Виссарион Григорьевич в это время собирал материалы для альманаха «Левиафан». Среди литераторов, обещавших ему свое сотрудничество, был Достоевский. Как бы воспроизводя приглашение участвовать в альманахе, обращенное Белинским к Достоевскому, сулившее молодому автору  почетное место в огромном альманахе, Тургенев и Некрасов иронизируют над нервозностью Федора Михайловича и его болезненным самолюбием.

Витязь горестной фигуры,
Достоевский, милый пыщ,
На носу литературы
Рдеешь ты, как новый прыщ.
Хоть ты юный литератор,
Но в восторг уж всех поверг,
Тебя знает император,
Уважает Лейхтенберг.

За тобой султан турецкий
Скоро вышлет визирей.
Но когда на раут светский,
Перед сонмище князей,

Ставши мифом и вопросом,
Пал чухонскою звездой
И моргнул курносым носом
Перед русой красотой,

Так трагически недвижно
Ты смотрел на сей предмет
И чуть-чуть скоропостижно
Не погиб во цвете лет.

С высоты такой завидной,
Слух к мольбе моей склоня,
Брось свой взор пепеловидный,
Брось, великий, на меня!

Ради будущих хвалений
(Крайность, видишь, велика)
Из неизданных творений
Удели не "Двойника".

Буду нянчиться с тобою,
Поступлю я, как подлец,
Обведу тебя каймою,
Помещу тебя в конец.

     В эпиграмме есть несколько примечательных моментов.
     «Витязь горестной фигуры»: испанское выражение «Рыцарь печального образа» заменено на более звучное для русского — «Витязь горестной фигуры». Это была шутка  авторов, разжаловавших своего приятеля  из «гениев» в «Дон Кихоты».
     «Пыщ»: надутый, напыщенный человек.
     «Хоть ты юный литератор, Но в восторг уж всех поверг...»:  речь идет об огромном успехе повести «Бедные люди».
     «Лейхтенберг»: герцог Максимилиан Лейхтенбергский, зять Николая I, считавшийся «покровителем» литературы.
     «Но когда на раут светский...»: упомянут случай, когда  когда на балу у графа М. Ю. Виельгорского Достоевского представили светской красавице Сенявиной и ему якобы от волнения сделалось дурно. Приятели высмеивая его обморок  от такой русой красоты. Они тогда еще не знали, что Достоевский страдает эпилепсией и получилось неэтично.
     «Удели не "Двойника"»: повесть Достоевского, которая  не нравилась Белинскому.

     «Раз Тургенев при Достоевском описывал свою встречу в провинции с одной личностью, которая вообразила себя гениальным человеком, и мастерски изобразил смешную сторону этой личности. Достоевский был бледен как полотно, весь дрожал и убежал, не дослушав рассказа Тургенева. Я заметила всем: к чему изводить так Достоевского? Но Тургенев был в самом веселом настроении, увлек и других, так что никто не придал значения быстрому уходу Достоевского. Тургенев стал сочинять юмористические стихи на Девушкина, героя "Бедных людей", будто бы тот написал благодарственные стихи Достоевскому за то, что он оповестил всю Россию об его существовании, и в стихах повторялось часто "маточка".
     С этого вечера Достоевский уже более не показывался к нам и даже избегал встречи на улице с кем-нибудь из кружка. Раз, встретив его на улице, Панаев хотел остановиться и спросить, почему его давно не видно, но Достоевский быстро перебежал на другую сторону. Он виделся только с одним своим приятелем, бывшим в кружке <Д. В. Григоровичем>, и тот сообщал, что Достоевский страшно бранит всех и не хочет ни с кем из кружка продолжать знакомства, что он разочаровался во всех, что все завистники, бессердечные и ничтожные люди» (Панаева А. Я. Воспоминания: 1824-1870. Москва, Ленинград : Academia, 1933 ).
   
     Обиженный насмешками и вместе с тем сам отчасти недовольный собою вследствие сознания недостатков своих новых произведений, Достоевский дошел до крайнего расстройства своего здоровья. На почве нервного и физического истощения, потрясения от блистательного успеха первой повести и шумного провала второй у Достоевского началось нечто вроде психической болезни, душевного заболевания. 6–го апреля он пишет брату: «Болен я был в сильнейшей степени раздражением всей нервной системы и болезнь устремилась на сердце, произвела прилив крови и воспаление в сердце ». 16–го мая снова пишет о болезни: «Я решительно никогда не имел у себя такого тяжелого времени. Скука, грусть, апатия, лихорадочное, судорожное ожидание чего-то лучшего мучат меня. А тут болезнь еще… »
   
     Пришлось искать для него постоянного врача. Валериан Майков знакомит его с врачом Степаном Дмитриевичем Яновским, который несколько месяцев его лечит.
    
     Из воспоминаний доктора Яновского: «Я познакомился с Федором Михайловичем Достоевским в 1846 году. В то время я служил в Департаменте казенных врачебных заготовлений Министерства внутренних дел. Жил я между Сенною площадью и Обуховским мостом, в доме известного тогда доктора-акушера В. Б. Шольца. Так как на эту квартиру я переехал вскоре после оставления мною службы в Лесном и Межевом институте, где я состоял врачом и преподавателем некоторых отделов естественной истории, то практики у меня в Петербурге было еще немного. В числе моих пациентов был В. Н. Майков; я любил беседовать с ним, и меня очень интересовали его рассказы о том интеллигентном и артистическом обществе, которое собиралось тогда в доме их родителей. Имя Ф. М. Достоевского в то время повторялось всеми и беспрерывно, вследствие громадного успеха первого его произведения («Бедные люди»), и мы часто о нем говорили, причем я постоянно выражал мой восторг от этого романа. Майков вдруг однажды объявил мне, что Федор Михайлович просит у меня позволения посоветоваться со мною, так как он тоже болен. Я, конечно, очень обрадовался. На другой день в десять часов утра пришел ко мне Владимир Николаевич Майков и познакомил со мною того человека, с которым я впоследствии виделся ежедневно до самого его ареста».
    
      В своих воспоминаниях доктор Яновский с профессиональной точностью описывает наружность своего пациента: «Роста он был ниже среднего, кости имел широкие и в особенности широк был в плечах и в груди; голову имел пропорциональную, но лоб чрезвычайно развитый, с особенно выдававшимися лобными возвышениями, глаза небольшие, светло–серые и чрезвычайно живые, губы тонкие и постоянно сжатые, придававшие всему лицу выражение какой;то сосредоточенной доброты и ласки; волосы у него были более чем светлые, почти беловатые и чрезвычайно тонкие и мягкие; кисти рук и ступни ног, — примечательно большие».
     Одевался Достоевский щеголевато: «Одет он был чисто и можно сказать, изящно; на нем был превосходно сшитый из превосходного сукна черный сюртук, черный казимировый жилет, безукоризненной белизны голландское белье и циммерманский цилиндр; если что и нарушало гармонию всего туалета, то не совсем красивая обувь и то, что он держал себя как;то мешковато».
     «Первая болезнь, для которой Федор Михайлович обратился ко мне за пособием,  — вспоминает  доктор — была чисто местною, но во время лечения он часто жаловался на особенные головные дурноты, подводя их под общее название кондрашки. Я же, наблюдая за ним внимательно и зная много из его рассказов о тех нервных явлениях, которые бывали с ним в его детстве, а также принимая во внимание его темперамент и телосложение, постоянно допускал какую-нибудь нервную болезнь».
     «Галлюцинации, батенька, бывают, голову нынче ночью мутило, — жаловался новый пациент, а когда доктор успокаивал — все-де в порядке, галлюцинации же от нервов, надо бы обстановку переменить, съездить куда-нибудь, — тут же оживлялся, как бы сразу выздоравливал и просил: — Ну тогда чайку полчашечки и без сахару, я сначала вприкусочку, а вторую, с вашего позволения, батенька, с сахаром и с сухариком».
     Доктор Яновский, ставит «диагноз» его душевному состоянию: «Неожиданность перехода от поклонения и возвышения автора "Бедных людей" чуть ли не на степень гения к безнадежному отрицанию в нем литературного дарования могла сокрушить и не такого впечатлительного и самолюбивого человека, каким был Достоевский. Он стал избегать лиц из кружка Белинского, замкнулся весь в себя...»
    
     Вечерами Достоевский заходит к Доктору Яновскому. Последний вспоминает об одном из таких вечеров: В 10-ть часов, по обыкновению, мы уселись за самовар и за чаепитием разговорились о том <...> как он думает вообще устроить свою жизнь <...> отчего он не хочет, не оставляя литературы, служить и зачем он оставил именно инженерную карьеру?» Достоевский отвечает на первый вопрос «известным стихом Грибоедова, повторив дважды — прислуживаться и тошно, да и не умею», при ответе на второй вопрос он изложил «подробности» своего выхода в отставку.... «Он дал мне тот ответ, который я сообщил уже в письме моем к Оресту Федоровичу Миллеру и достоверность коего утверждаю и в настоящую минуту, несмотря на изложенный г. Миллером в биографии Федора Михайловича вариант. Почему я с такой уверенностью поддерживаю ту причину выхода в отставку Федора Михайловича, какую я сообщил, то есть неблагоприятный отзыв императора Николая Павловича об одной из чертежных работ Достоевского, а не ординарчество у великого князя, на это отвечу коротко: потому что всё мною сказанное я слышал из уст самого Федора Михайловича, и рассказ записан был мною тотчас в моем "Дневнике"».
    
        «Размышления над своей природой, анализ ощущений во время болезни и мысли о "паническом страхе ", которые рассеяны в письмах 1846 г., послужили впоследствии писателю матерьялом для характеристики литератора Ивана Петровича в романе "Униженные и оскорбленные ". Иван Петрович биографически очень близок Достоевскому; он тоже начинающий писатель, автор повести о бедном чиновнике, расхваленной критиком Б.; он тоже с вершины славы падает в неизвестность, наспех пишет повести для "антрепренера "и заболевает нервной болезнью. Изображая душевное состояние своего героя, писатель художественно перерабатывает автобиографический матерьял» (Мочульский К. Достоевский: Жизнь и творчество. Париж: Ymca-Press, [1947]).
   
     На почве личного опыта болезни  Достоевский в романе «Униженные и оскорбленные» подходит к проблеме мистики: «Впрочем, надо сознаться во всем откровенно: от расстройства ли нерв, от новых ли впечатлений в новой квартире, от недавней ли хандры, но я мало-помалу и постепенно, с самого наступления сумерек, стал впадать в то состояние души, которое так часто приходит ко мне теперь, в моей болезни, по ночам, и которое я называю мистическим ужасом. Это — самая тяжелая, мучительная боязнь чего-то, чего я сам определить не могу, чего-то непостигаемого и несуществующего в порядке вещей, но что непременно, может быть сию же минуту, осуществится, как бы в насмешку всем доводам разума придет ко мне и станет передо мною как неотразимый факт, ужасный, безобразный и неумолимый. Боязнь эта возрастает обыкновенно всё сильнее и сильнее, несмотря ни на какие доводы рассудка, так что наконец ум, несмотря на то что приобретает в эти минуты, может быть, еще большую ясность, тем не менее лишается всякой возможности противодействовать ощущениям. Его не слушаются, он становится бесполезен, и это раздвоение еще больше усиливает пугливую тоску ожидания» («Униженные и оскорбленные»).

     «Иван Петрович писал тогда большой роман; но дело валилось из рук: «Я бросил перо и сел у окна. Смеркалось, а мне становилось всё грустнее и грустнее. Разные тяжелые мысли осаждали меня. Всё казалось мне, что в Петербурге я, наконец, погибну. Приближалась весна; так бы и ожил, кажется, думал я, вырвавшись из этой скорлупы на свет божий, дохнув запахом свежих полей и лесов: а я так давно не видал их!.. Помню, пришло мне тоже на мысль, как бы хорошо было, если б каким-нибудь волшебством или чудом совершенно забыть всё, что было, что прожилось в последние годы; всё забыть, освежить голову и опять начать с новыми силами. Тогда еще я мечтал об этом и надеялся на воскресение. “Хоть бы в сумасшедший дом поступить, что ли, — решил я наконец, — чтоб перевернулся как-нибудь весь мозг в голове и расположился по-новому, а потом опять вылечиться”. Была же жажда жизни и вера в нее!.. Но, помню, я тогда же засмеялся. ”Что же бы делать пришлось после сумасшедшего-то дома? Неужели опять романы писать?..”» («Униженные и оскорбленные»).
   
     Достоевский начинает выздоравливать и активно работать.  В октябре у писателя возникает замысел новой повести «Хозяйка». К этому времени в «Отечественных записках» публикуется его рассказ «Господин Прохарчин», а сам писатель работает над повестью «Сбритые бакенбарды» для Белинского.