Ответы на вопросы анкеты Австралийского конкурса

1 апреля 2026, 14:22

Здравствуйте, Наталия.
В конце прошлого года мы опубликовали итоги по конкурсу, приуроченному к Ассамблее творцов новой формации «Прошлое. Настоящее. Будущее» в Австралии: https://ingild.com/australia-konkurs/ . И вот Ассамблея стартовала, и уже сейчас мы хотим Вас еще раз поблагодарить за участие в конкурсе и выслать Вам электронный диплом.
Кроме того, мы хотели бы сделать репортаж на нашем сайте об участниках, чтобы познакомить с победителями читающую аудиторию.
Для этого мы составили небольшой блиц-опрос, на основе которого мы подготовим сводную публикацию.
Просим Вас ответить на наши вопросы до 10 апреля.

С уважением, Лада Баумгартен

Добрый день, уважаемая Лада. Спасибо за присланный диплом и публикацию стихов в альманахе. Постараюсь ответить на ваши вопросы. Но поскольку я поэт, мне проще и привычней сделать это стихами. Тем более, что у меня есть стихи, в которых я уже как бы отвечаю на эти вопросы, поскольку сама не раз задумывалась над ними. А вы уже сможете выбрать из моих ответов то, что вам подойдёт для сводной публикации.

 
Несколько слов о себе и Вашем творческом кредо, если ли у Вас миссия на Земле (если да, то какая)?

Наверное, не очень скромно говорить о своём творчестве, употребляя такие пафосные слова, как «миссия на Земле», но если честно и без ложной скромности, то да, с некоторых пор я ощущаю эту миссию как некий долг перед землянами, своими согражданами, читателями. Я чувствую, что могу передать им то тайное сокровенное знание о жизни, что некогда мне открылось. И не только могу, но и должна.

Кому-то страшно встретиться с собой,
с застывшею душой наедине.
Он движется наощупь, как слепой...
Я там уже была, доверьтесь мне!

Я проведу вас по моим стихам,
чтоб ни один не сгинул, не утоп,
чтоб не убил любви левиафан,
я проведу, я сталкер этих троп.

Кто любит – как за Жанною, за мной,
я знаю, как над бездною пройти,
меж истиной небесной и земной,
меж Сциллой и Харибдою пути.

Я тоже здесь была – вот след рубца
на дереве в том сумрачном лесу.
Я тот зверёк, что вышел на ловца,
и ветки сладко хлещут по лицу.

Лови меня, ловец, любовь, лови,
и от судьбы убийственной не прячь.
Я проведу вас по своей крови,
где пепел ещё пылок и горяч.

Я жизнь пила как водку из горла,
теперь похмелье на чужом пиру.
И смерть в меня стреляла из жерла,
но я не умерла и не умру.

Поскольку я как сталкер вам нужна,
как проводник, охотник, поводырь,
чтоб провести туда, где жизнь нежна,
где садом соловьиным стал пустырь.

* * *

Стихи — дорога по прямой
к тому, что в сердце есть.
Они — письмо себе самой,
что страшно перечесть.

Пусть всё кругом пойдёт на слом —
поэзия в седле.
Её вассалом и послом
я буду на земле.

Едва заслышу этот альт —
и сразу в горле ком,
и пробиваюсь сквозь асфальт
неловким стебельком,

чтоб слова сладкий леденец
сластил пилюлю зла,
чтоб на развалинах сердец
черёмуха цвела.


Когда Вы решили стать писателем и почему?

Это очень давняя история… Из глубин памяти всплывает: “Листья кружатся в медленном танце…” Первая строчка моего первого стихотворения. Мне шесть лет. Мы гуляем с отцом в осеннем сквере. Помню, как отец ужасно обрадовался этой, возможно, случайно оброненной мною строчке. И всячески понукал меня к её продолжению. “Ну, а как же там дальше, ну, ну?” — теребил он меня. И я с азартом — хотя и не без труда — “родила” следующие: “Листья кружатся в медленном танце… падают тихо в забытом саду… И по аллее… осенью поздней…” Дальше никак не выходило. Но отец смотрел на меня с такой надеждой, с таким нетерпеливым ожиданием, что не оправдать их было нельзя. “Я прохожу по цветному ковру!” — выпалила я наконец. И испытала жуткий восторг от содеянного. Я впервые сотворила стихи! Это было необыкновенное ощущение какого-то экстаза, эйфории. Я прыгала, кружилась, поднимала с земли разноцветные листья и осыпала себя ими, как золотом. Это было приобщение к чему-то новому, неведомому, прекрасному, которое пустило меня в свою волшебную дверцу, оказавшуюся за нарисованным очагом папы Карло. И отец радовался не меньше меня. Я уже не помню подробностей, мучительно пытаюсь вспомнить, как вспоминают сон. Так давно это было! Но то ощущение радости, своего могущества, сказочного преображения мира помню очень хорошо.

Первые книжки, школьные ранцы…
Помню, с отцом мы по садику шли.
«Листья кружатся в медленном танце...» –
вдруг я сказала, ловя их с земли.

Замер отец, как споткнулся о камень.
«Что же там дальше? Ну-ка, я жду!»
Листья летели, хрустя под ногами…
«Падают тихо в забытом саду...»

Голос отца становился серьёзней.
–  Ну же! – маня меня в эту игру…
«И по аллее... осенью поздней...
я прохожу... по цветному ковру!»

Батюшки, что ж это я натворила!
Я сотворила всамделишный стих!
Я танцевала, в небе парила,
пела его на случайный мотив.

Ты всё просил повторять меня снова,
радуясь первым неловким шагам.
Первую искорку слова живого
как же ты пестовал и разжигал!

Первая книжка вышла однажды...
Я подписала, от счастья тиха:
«Папе, родившему автора дважды,
первый – для жизни, второй – для стиха».

Когда мне исполнилось 10 лет, отец отвёл меня в редакцию газеты, где отдел писем возглавлял профессиональный поэт. Я хотела узнать его просвещённое мнение, есть ли у меня талант и стоит ли мне писать стихи дальше.
       
Поэт с писательским билетом
тогда мне вынес приговор:
«Нет, ей не стать, увы, поэтом».
И был закончен разговор.

Меня отец привёл в газету.
Мне было девять-десять лет.
Поэт со мною вёл беседу
о том, что мне писать не след.

Не быть поэтом мне, и точка.
Я им не ровня, не родня.
Я просто папенькина дочка,
а он хлопочет за меня.

Читала я того поэта –
про песню пашни и станка.
Чтоб так писать про всё про это,
моя кишка была тонка.

Тогда их так писать учили –
про класс рабочий, мир и труд.
Давно стихи те опочили.
От них, казалось, мухи мрут.

А я писала как дышала
всё о любви и о весне,
о том, кого я обожала
и сладко видела во сне.

Но это было мелкотемье, –
поэт внушал мне свысока,
что занимаюсь мол не тем я,
и не по возрасту тоска.

Казалась ручка пистолетом.
Я помню взгляда холодец…
Но я уже была поэтом.
То знали я и мой отец.

Мы вышли на морозный  воздух,
ходила кругом голова...
А в небе расцветали звёзды,
как в сердце – главные слова.

Снежинки губы холодили,
и мир хотел быть мной воспет...
А звёзды сверху мне твердили,
что я поэт, поэт, поэт!

Что и говорить, не везло мне на редакторов. Будучи уже взрослой, я показала свои стихи заведующей отделом поэзии журнала «Знамя». Мотивировка была другая, но приговор всё тот же: поэзия – не моя стезя.

Я помню, в юности когда-то,
редакторша, чело нахмуря,
вернула мне стихи с цитатой,
что мне не быть в литературе,

что я бумагу зря пятнаю
и замахнулась не по чину, –
не горяча, не холодна я,
а лишь тепла, и в том причина.

Своей премудростью библейской
как мошкару меня прихлопнув,
она, гордясь словесным блеском,
за мною дверь закрыла плотно.

А у меня температура
в стихах давно за тридцать восемь.
И это не литература,
а то, когда ты бьёшься оземь.

И чашу ту испить до дна я
должна, пока живу на свете.
Но горяча, не холодна я,
душа наверчена на вертел.

Одной любви лишь потакая,
боюсь когда-нибудь очнуться.
Болезнь высокая такая,
что мне самой не дотянуться.

Одежды белой не пятнаю,
и путь единственный мой светел.
Но горяча, не холодна я,
и как редактор не заметил?

Сидят холодные как рыбы,
вершители поэтов судеб,
душа прекрасные порывы,
не доходя ни в чём до сути.

Ей не сказала сгоряча я,
и не поколебала статус,
но горяча, но горяча я...
ей и не снился этот градус.

И как же сильна была во мне эта «высокая болезнь», как высок этот градус поэзии, что никакие безапелляционные приговоры профессиональных вершителей судеб в редакторских кабинетах не смогли убить их во мне.
Поэзия – моё единственное оружие, мой единственный аргумент, которые я могла им противопоставить.

Я ручку беру как заточку,
а стих – это плоти кусок...
Попробуй на зуб мою строчку –
то кровь, а не клюквенный сок.

Пусть люди за это осудят,
а ты меня благослови...
В моём кровеносном сосуде
мерцает лишь пламя любви.

Пока я с планеты не стёрта,
пусть стих о тебе говорит.
Сосуды давно уж ни к чёрту,
а пламя горит и горит.

По-Вашему, какими качествами должен обладать писатель?

Тут я хочу внести небольшую поправку: не писатель, а поэт, я считаю себя в первую очередь поэтом, хотя пишу иногда и прозу: рассказы нон-фикшн, эссе и статьи о поэтах. Какими качествами должен обладать поэт? Тут я бы тоже сместила акценты с человеческих качеств (ну, наверное, самодостаточность, бесстрашие, честность перед собой, сострадание, способность абстрагироваться, внутренняя раскрепощённость и сосредоточенность) – на необходимые качества их произведений. Поэты бывают разные, я буду исходить только из своего опыта.
Одно из симпатичных мне качеств стиха – это простота и естественность.

Я в стихах такая же как в жизни,
ничего от мира не таю.
Всю себя на строчки растранжирю,
сердце по кусочку раздаю.

От тоски и нежности сгорая,
претворяя в явь златые сны,
я стою и слёз не вытираю
посредине жизни и весны.

Я не признаю никаких перфомансов, авангардистских игр,, экспериментов с языком, словесного трюкачества, новаторских выкрутасов. Как писал Пастернак: «Талант – единственная новость, которая всегда нова».

В моих стихах нет жести или стёба
и выкрутасов модной крутизны,
мне главное, слова на месте чтобы,
как камешки голы и тем честны.

Чтоб не сверкали образы как стразы,
не обжигали строки как огонь,
а чтобы шли доверчивые фразы
и утыкались носиком в ладонь.

Стихи – не мания, не паранойя,
не фейерверк, не ведьма на метле,
они – иное: тёплое, родное,
чего так не хватает на земле.

У меня часто возникает желание приручить слова, сделать их своими, домашними, родными.

Слова мои, будьте как дома,
садитесь в любые места.
Пусть сбавится речь на пол-тона
и будет легка и проста.

Приму по-домашнему я вас,
в одной из уютных пижам.
Отбросим пижонство и пафос
и будем болтать по душам.

Забудьте про лоск и условность,
забудьте о том, что слова,
а будьте естественны, словно
вы воздух, земля и листва.

Кто выдумал эти границы
меж вами и между людьми?
Я с вами хочу породниться.
Хочу объясниться в любви.

***

Метафорам дав отбой,
пишу рукой огрубелой.
Не буду раскрашивать боль,
пусть видится чёрно-белой.

Пусть строки, не завиты,
пленят прямотой глагола.
Всё, что рядится в цветы,
оставлю я правдой голой.

Прорвав паутину фраз,
сверкнёт из туманной дали
вся жизнь моя без прикрас,
любовь моя без вуали.

Быть может, неброский след
сильнее иных завзятых,
как фильмы старинных лет,
как снимки шестидесятых.

Поэзия должна быть честной. Строки — как зеркало, в котором видишь себя без прикрас. Стихи не терпят фальши, она сразу чувствуется. Это всегда разговор как на духу.

Я хочу, чтобы каждое слово
было словно прозрачный намёк
на подспудные жизни основы,
на горящий в ночи огонёк.

Чтобы глазом невооружённым
каждый смог разглядеть на просвет
в этих строчках, любовью прожжённых,
самый главный и нужный ответ.

И прекрасные сердца порывы,
и мозаику чудной игры,
и бесстрашные в бездну обрывы,
и летящие в вечность миры.

Чтобы время не виделось мрачным,
чтоб оно бесконечно текло,
чтобы всё было только прозрачным,
пропускающим свет и тепло.

Пусть я буду открытая книга,
но прочитанная не раз,
чтобы в ней до последнего мига –
всё прекрасно, и всё без прикрас.

Сейчас в России такое время, когда приходится снова прибегать к эзопову языку, чтобы выразить то, что думаешь и чувствуешь, ибо за слово правды можно поплатиться свободой и жизнью. Но хочется верить, что это не навсегда.

Слова вспоминают себя –
штрихи, обертоны, оттенки...
Наощупь, во мраке светя,
стучатся в сердечные стенки.

Сейчас девальвация слов,
понятий, идей, идеалов.
Но что-то из самых основ
на дне уцелеет завалов.

Как в гетто спасали детей,
тайком вывозив, укрывали,
так прячем слова от людей
в души одиноком подвале.

Нам рты затыкают сейчас,
карают за честное слово,
но верьте, придёт его час,
и вспомнит оно себя снова.

Запрет на порывы души,
отчизне потребно другое...
Но как нашу речь ни души –
она всё же хлынет рекою.

И жизни детей на алтарь,
и кровью залитое знамя...
Своими, своими, как встарь,
мы всё назовём именами.

***

Поэзия в глубины языка
уводит, в чудо нёба – словно неба,
в заброшенность любого уголка,
где наяву никто ни разу не был.

То нежась, словно в перьях и пуху,
то корчась, словно заживо сожжённым,
всю правду говорить как на духу,
но только лишь немного искажённо.

Всю правду, но как будто во хмелю,
когда изображение двоится,
когда так больно вымолвить «люблю»
вослед испепеляющимся лицам.

Из лебединых выросши рубах,
из цвета беззащитного шинели,
поэзия, ты палец на губах,
священный бред, секрет полишинеля.

Веди меня, из мрака выводи,
как Эвридику лирою печальной,
пусть я окаменею на пути,
но Слово возродится изначально.

Да, правда колет глаза. Многие читатели хотят от поэзии одного: сделайте мне красиво. Им неуютно на вершинах Олимпа, там слишком разреженный воздух. Но поэзия – не концерт по заявкам.

Мои стихи идут потоком,
я дождик, дождик обложной.
Зачем вам жить всегда под током
любви и нежности сплошной.

Укройтесь от тоски и пыла
за капюшоном и зонтом,
чтобы не знать о том, что было,
о том, что сбудется потом.

В погоне за славой, популярностью легко превратиться в стихотворного шоумена. Истинный дар выше этого. Как писала Ахматова: «Отдай другим игрушку мира  — славу, Иди домой и ничего не жди». Ну, и, конечно, Пушкин: «Служенье муз не терпит суеты».

Стараясь быть замеченным, поэт
рискует превратиться в шоумена.
Из всех измен, каких не видел свет,
страшнее самому себе измена.

А те, чей непритворен разговор,
кого неброский облик отличает –
те вымирают, уходя в затвор,
поскольку их в упор не замечают.
 
Всё подлинное не прельщает глаз,
обречено в неравном поединке.
В пустыне тонет одинокий глас,
скользят в толпе поэты-невидимки.

Легко убить нечтением певца,
на строки наложить глухое вето.
Обходится без яда и свинца
опасная вакансия поэта.

***

Порой то явь они, то небыль,
в оправе скобок, запятых...
Они спускаются мне с неба
на тонких нитях золотых.

Они на ножках эротичных
вбегают в пушкинскую речь...
И я люблю их фанатично,
мечтая холить и беречь.

Они бесценны и бесплатны,
их свет чуть брезжит впереди.
Они как звёздные заплаты
на месте пропасти в груди.

Слова, как туфельки хрустальны,
алмазы выплаканных фраз,
что не круты и не брутальны,
без ухищрений и прикрас...

Стихи мои, застав с поличным,
выплёскивают боль и смех.
Они всегда о самом личном,
и потому нужны для всех.

Что в Вашем понимании «Связующая нить времен: Прошлое, Настоящее, Будущее»?

У меня сложные отношения с будущим. Нас столько лет призывали в него верить, но оно каждый раз оказывалось не таким, о каком мечтали. Сейчас оно всё чаще пугает меня. Как и настоящее. А в старом обжитом прошлом было столько хорошего, любимого. И порой тянет в него вернуться.

Заблудилась в себе, как в чаще я,
снов распутывая клубок.
Настоящее – ненастоящее,
как попробуешь на зубок.

И всё ближе и неизбежнее
тёмный будущего мешок.
Где ты, прежнее, где ты, нежное,
детской радости лопушок?

Все тропинки туда – заросшие,
неразборчива речь реки...
А во сне меня любит прошлое,
настоящему вопреки.

***

В кофейной ли гуще, в стихах, во сне
увидится некий бред —
повсюду грядущее кажет мне
уайльдовский свой портрет.
Я кофе давно растворимый пью
и часов замедляю ход,
но вновь наступает на жизнь мою
непрошеный Новый год.
Меж прошлым и будущим — пять минут.
Застыло на миг бытиё.
И бездне страшно в меня заглянуть.
Страшнее, чем мне — в неё.

***
Если настоящее звереет
и душа своих не различит –
прошлое накормит и согреет.
Будущее холодно молчит.

Если жизни смерть не уступает,
Бог же слишком долог и высок – 
прошлое нам к горлу подступает.
Будущее прячется в песок.

И в то время как петля на шее
делает решительный виток –
прошлое растёт и хорошеет.
Будущее сжалось в лоскуток.

Жизнь моя, и в горе ты аморе,
лишь того, что минуло, не трожь.
Прошлое огромное, как море.
Будущего нету ни на грош.

***

Это входит в тебя иглою               
и вливается в кровь экстаз.
Это будущее, былое,
наши святцы, иконостас.

Это тени нам дорогие,
всё, что мучит, звучит, парит…
Как живут на земле другие,
кто не ведает, не творит?

Чем рассеивают темноты,
выпрямляют дней сколиоз
без высокой как небо ноты,
без того, что нельзя без слёз?

Не до Бога им, не до Блока,
кто-то в оргиях, кто в торгах.
Как убого и неглубоко,
незатейливо в их мирках.

Они смотрят на нас спесиво,
разносол поднося ко ртам.
А я думаю: нет, спасибо…
О, спасибо, что я не там.

Моя жизнь, как в былинка в поле,
непонятная их меню,
что качаю как зуб от боли,
но другою не заменю.

Потому что нельзя без Блока,
и без облака, и без звёзд,
потому что когда мне плохо –
улыбается мир из слёз.

Понравилась ли Вам концепция альманаха по итогам конкурса?

Да, безусловно. Эта идея «глубокой литературной преемственности» творцов прошлого и настоящего мне очень близка. Мы выросли из «шинелей» классиков, как, возможно, кто-то вырастет потом и из наших.

Мы все выходим не из шанели,
не из вуали, что голуба,
а из какой-то чужой шинели,
что нам на вырост даёт судьба.

Она не для пули, не для шрапнели.
Ты в ней не встанешь в военный строй.
Но, может быть, и из твоей шинели
вырастет после поэт и герой.

Поделитесь опытом, с чего начинать начинающему автору, если он захочет пойти по Вашим стопам?

Сразу вспоминается строка из песни Высоцкого: «Колея эта только моя, выбирайтесь своей колеёй!» У каждого свой путь в поэзии. Надо идти туда, куда тебя ведёт нутро, твой внутренний голос.

Не по клише и трафарету
кладу свою я колею.
Такой ещё быть может нету...
А на линейки я плюю.

Не знают строчки дисциплины,
их не воспитываю я.
Они с линеек как с трамплина
ныряют в гущу бытия.

Я с ними не хожу по струнке,
нутро само меня ведёт
и создаёт свои рисунки,
как Бог мне на душу кладёт.

Мне не дари тетрадь в линейку,
и в клетку тоже не терплю.
Лишь чистый лист – моя ячейка,
где я живу, дышу, люблю.

Пусть будут, может быть, неровны –
не так чисты и велики,
но будут только чистокровны
моей судьбы черновики.

Но, конечно, должны быть при этом фильтры, которые будут отсеивать лишнее, неточное, плохо звучащее. Такой внутренний компас, индикатор. Его надо оттачивать. Это мастерство, которое приходит с годами.
Поэзия — это не развлечение, не забава, не средство привлечения к себе внимания или достижения известности. Это «высокая болезнь», которая забирает целиком, это «почва и судьба», это боль и свет, отрава и отрада. Как художник, что «жизнь свою превратил в цветы», ты переливаешь свою жизнь в строки и строфы, и жизнь сжимается шагреневой кожей. Ты платишь за это жизнью, ничего, казалось бы, не получая взамен. Но… как это у Цветаевой: «А зато… а зато всё!»

Забор высокоточных строчек
взамен сыночков или дочек,
высокая болезнь.
Через него в миры иные
залажу, проникаю в сны я,
о том слагая песнь.

Через забор из строчек частых
я вижу всех людей несчастных,
припав к тому глазку.
И сквозь сердечные скорлупы
я вижу словно через лупу
их смертную тоску.

Забор соорудив из строчек,
отгородилась я от прочих,
меня не видно им.
Но с ними мысленно душою,
ведь издали видней большое,
и каждый мной храним.

Стихи без титула и даты,
как безымянные солдаты,
стоят плечом к плечу.
За эту стойкую охрану,
за эту слаженность и прану
я дорого плачу.

Заборы строк до самых кровель,
заборы добровольной крови
с частицами души –
всё это честная расплата
за то, что драгоценней злата,
хмельнее анаши.

***

Мои стихи — это письма себе,
которые вам доверяю,
когда, разбежавшись по синеве,
с себя как в омут ныряю.

О том, что было, что будет потом,
с собой борясь в рукопашной.
Я вам доверяю читать о том,
что мне самой будет страшно.

Как будто бы бездна глядит в меня
ощеренным диким оком.
Читайте, как гибнут средь бела дня
в пути своём одиноком.

А впрочем, зачем я тащу вас в ад,
не место тут слабонервным,
где мясо живое, где двести ватт,
где быть для расправы первым.

Идите туда, где речь-ручеёк,
где сделают вам красиво –
намёк, василёк, стишок-пустячок –
всё то, что душа просила.

А мне – вариться в своём котле,
на самом высоком месте,
то ль на метле, а то ли в петле,
но подле любви и чести.

* * *

Обменяла жизнь на поэзию,
но надеялась, что Господь
всё ж для пущего равновесия
мне оставит хотя б щепоть.

Нет, всю жизнь я свою прогрезила,
видя сны одни из-под век.
Мне одна лишь стезя – поэзия,
как репрессия на весь век.

Но не страшен мне мир укусами
в невесомом моём тылу.
Я в тарелке своей, в соку своём,
я в стихии своей плыву.

Паутинку в себе разматывать
и плести из неё узор…
Понимаю хоть и сама-то ведь,
что кому-то всё это – сор,

что пылинкою незамеченной
буду сдунута в никуда.
Но, как крестиком чьим помеченной,
загорится в ночи звезда...

Как живёте вы без поэзии,
без воды её ключевой?
Ничего нет её полезнее
и болезненней ничего.

Поэзия ничего не имеет общего с «литературой», в том самом, Верленовском смысле: «всё прочее – литература». Я целиком разделяю это его кредо.

Когда, в какой же час и миг
цикада сделалась цикутой?
Когда слова, что не из книг,
велели: в нас себя закутай!

Когда отравленная кровь
не так по жилам побежала,
когда смертельная любовь
в судьбу своё вонзила жало...

Когда поэзия, слиясь,
становится второй натурой
и с неба плюхается в грязь,
связь оборвав с литературой,

когда цитата из цикад,
вдруг вырываясь из-под ката,
преображается в закат,
горя зловеще, языкато,

когда становишься слаба,
чтоб погасить её сполохи,
когда поэзия – судьба
и почва – с нею шутки плохи.

***

Нету ни слёз и ни ран у строчки, –
это словно герань в горшочке.
Как худосочные бальзамины –
ненастоящее — мимо, мнимо.
Это гербарий, литература,
запись нотная, партитура,
незвучащее, неживое,
пусть весёлое, призовое,
но так вяло, так тухло, дохло,
всё зачахло давно, засохло...
И любимый ваш позитивчик
на навязший в зубах мотивчик,
строки, крытые лаком, глянцем,
со здоровым в лице румянцем –
это маска для маскарада,
отторгает таких Эрато.

Мрак Квадрата и крики Мунка,
боль за брата, живая мука,
взгляды в бездну, ходьба по краю
и тоска, что не умираю...
Да, невесело, страшно, стрёмно,
это то что во сне орём мы,
и от пепла того горенья
жизни скорчиваются шагренью.
Ветра колючего рваные ритмы,
словно касанье щеки небритой,
когда брезжится по былому,
словно режется по живому.
Вот тогда только это Слово,
что кленово и вечно ново,
когда корни, судьба, натура…
Остальное – литература.

Поэзия — это и психотерапия, и способ признаться в любви, и возможность чувствовать себя счастливой в своём, созданном тобой мире.

Когда не пишу – я старею, мертвею,
а если вдруг строчки из сердца идут –
то с Господом богом единых кровей я, –
такая, какой ещё не было тут.

Тебя обнимаю я словом безгрешным,
как будто живою водой окроплю.
Писать – это способ вернуть себя прежней,
и способ признаться тебе, что люблю.

Какую хочу сотворяю погоду,
слова словно листья умея ронять.
Писать – это вечно молиться о ком-то
и силой нездешней его охранять.

И мне не писать – это было бы глупо,
как могут не петь петухи, соловьи?
Бог смотрит оттуда внимательно в лупу
и, кажется, строки читает мои.

***

И мастерская, и собор,
болезнь, она же терапия...
Стихи – победа над собой,
небытием и энтропией.

Они — и воспаривший дух,
и наказание, и милость,
и проговариванье вслух
того, что в глубине таилось.

Нет, не ловкачество, не стёб,
а речь, что на разрыв аорты.
Она дана за тем нам, чтоб
заговорил бы даже мёртвый.

И не напиться у ручья,
что отродясь моя отрава,
что жаждет чуда и чутья,
чего-то большего, чем я,
на что я не имею права.

Ещё такой совет начинающим. Считается, что стихи должны отлежаться. Я тоже так сначала думала — отшлифовывала, дорабатывала. А потом эти «отложенные» стихи, приобретая внешний лоск, что-то необратимо в себе теряли. Свою первозданность, свежесть. Ведь недаром говорят: «Первое слово дороже второго», «дорога ложка к обеду».

Стихи, отложенные в стол,
как хлеб, со временем черствеют.
Когда живому скажешь: стоп, –
оно как будто соловеет.

Стихи тогда лишь хороши –
век у живого знать короткий –
когда они слетят с души
как с раскалённой сковородки.

Не оставляй их на потом.
Отложишь – и уже не вспомнишь,
как пах тот сорванный бутон,
когда ты грезила о том лишь.

Стихи, отложенный в стол,
похожи на сухой гербарий.
Уже не возродится то,
что родилось в слепом угаре.

Ты отшлифуешь, отскоблишь,
живое подержав в неволи,
и станет мёртвым слепком лишь 
комок из трепета и боли.

И ещё: как бы хорошо у тебя ни получалось — нельзя успокаиваться, «почивать на лаврах». Нужно стремиться к большему –  сказать лучше, сильнее, точнее, найти то петушиное слово, которое как золотой ключик, откроет волшебную дверцу. Нельзя останавливаться – как Шахерезаде, которая обречена была слагать свою бесконечную песнь. Остановка в творчестве смерти подобна.

Найти бы мне такую строчку,
чтоб то, что в сердце запеклось,
не только попадало в точку,
а пробивало бы насквозь,

чтоб было жалко, было жарко
чтобы читалось без конца,
чтобы летело в неба арку
и – дальше, в чьи-нибудь сердца.

Найти бы мне такую строчку,
чтоб – до кружения голов,
чтоб родилась она в сорочке
из сладких снов и светлых слов,

чтоб – высшей нотою в октаве,
чтоб не забыть её ни в жизнь,
чтоб – «на кого ты нас оставил?!»,
и чтобы «ах!» и «отвяжись!»

Зачем мне эта заморочка,
спокойно жить себе бы всласть.
Но я хочу такую строчку,
ту, что ещё не родилась…


Наталия Кравченко