Ужиная жена

Двенадцать сыночков Млава снесла на жальник. Слабеньких всё детишек она рожала. Прожили день, на второй, уж гляди, не дышат.
«Испытание тебе, горемычная, послано свыше!» - сокрушалась свекровь. Не кляла Млаву, не корила. Поливала слезами бедняжек-внуков могилы, глядела в небо, да молча ломала руки. Сколько еще несчастным потерь и мУки?

Как-то Млава пошла по ягоду, и пропала. Что уж там случилось – хочешь, гадай на пакле. От самой же бабы – ни слова ни полсловечка. Будто те дни лесные отшибло с ума навечно. А потом и забылось – опять ведь затяжелела. Тошнило так, что ходила белее мела. Ела творог крупинками, стала тощей лучины. Свекровь над снохой исхудалой совсем в кручине – не сегодня-завтра пополнит ряды покойниц. Вон какая бледная снова лежит на койке!
А рожала – страшно сказать как мело да выло. Вьюга как будто хотела всю душу вынуть из роженицы да упрямого ребятишки. Млава ходила в бане, ждала мальчишку. Ей так страшно было, что снова нести в могилу – она и себе уже смерти с дитём просила.

Народилась девочка – ясная, как жемчужинка. Что-то было в ней неземное, иное, чуждое. Только кто от радости видит в девчонке странное? Живая, здоровая, господи, долгожданная! Отец ошалел от радости, плакал в голос. Нарекли Дар;нкой. Тёмен у дочки волос, а глаза, как льдинки - белое с голубинкой, в них как будто синяя стужа с мебелью билась. Подрастала Дар;нка, и всё ясней становилось – не чисто с девкой, больно уж молчалива. Все сидят по домам, а она выбегает в ливень. Подсказала добытчикам раз золотую жилу, чем подарки от мастеров себе заслужила. Другой – отыскала боярышнину серёжку, обронённую прямо в траву на лесной дорожке. В той серёжке каменья заморские так горят, что простой человек, как от солнца, отводит взгляд.

И таких историй про девку млавину - не учесть. Верно, что от беса в ней, прозорливой невместно, есть. Не людской это дар, и не девице им владеть. За такой в иное время бывала смерть. Нынче люди забыли о том, что в земле сырой есть, прорытый царём змеиным огромный ров. Во том рву - и клады, и жилы камней и руд, только люди вовеки их запросто не берут. Только Царь Ужей открывает в свой мир пути. А ещё, старики, рассказывали – мол, тих голос змея дивного. Слышит его одна – та, что в жёны Ужу премудрому суждена.

И Дарёнка измучилась – что ей не ночь – не в мочь. Млава, как могла, сторожила от лиха дочь. Но звенит чешуя по осоту, по сон-траве. Змей зовёт невесту: «Выйди ко мне за дверь. Выйди ко мне за тын, светлоокая! Одарю тебя ожерельями, поволоками, обовью тебя всеми кольцами – жарче солнц они. Выйди, выйди, моя желанная, за околицу...»
Млава спит, умаявшись. Девица – та без пояса. В рубахе одной, распустив до лодыжек волосы, шагает в темень.
«Приди ко мне, красна девица!» – его глаза жёлтыми лунами ночью светятся. Её голубые свечением откликаются. Ели колючие хищно вслед девушке скалятся. А она идёт – и прохладою подорожников омывает ей белые ноженьки, бОсые ноженьки...
Только сронит росу там, где шла Дарья, дикая жимолость. Кто же знает теперь, что случилось с невестой ужиною? Только годик спустя Млаве снится мальчишечка маленький – вот ведь копия Дарька ее, точно копия маменьки! Только ж;лты глаза, и зрачки в них змеиные – длинные. Мальчик в туесе Млаве даёт духовитой малины. И смеётся, и прямо на лбу, под кудряшкою чёрной вдруг чешуйки бегут цвета зелени золочёной. И бегут по вискам, и на мочках горят, и на шее, и, как будто бы слышится тела змеиного шелест...

«Мама, мама, проснись! – голос дочки. Натоплено душно.
Слезы сами бегут - где-то дочка её и внучок.
И вдруг видит – у самого уха, на белой подушке
полный камушков ценных стоит расписной сундучок.



9 апреля 2026 г.