Юбилей

Назавтра хотели ехать к родственникам, но так поздно легли, что утром еле смогли разлепить глаза.
Солнце уже вовсю сияло, скворец тихонько пищал полупридушенным голоском, а синицы давно протренькали все свои незамысловатые песенки, и начали все заново, по десятому кругу, когда  Леночка - дочь, мать и жена - потянулась к будильнику.
— Борька, мы проспали, вставай, Борь!
Сонный муж нехотя что-то пробормотал, перевернулся на другой бок и снова мирно засопел.
Леночка стала его тормошить, но казалось, это было абсолютно бесполезно.
— Да боже ж ты мой, Боряяя! Вставай, мы опоздали, мама будет недовольна!..
При упоминании о теще муж сделал над собой колоссальное усилие и наконец открыл глаза. Схватив супругу, он повалил ее на кровать, отчего Леночкин смех раскатился по всей квартире.
— Борька, прекрати, нам пора! Вечером еще Машку из лагеря забирать, помнишь?
Наконец, наскоро позавтракав, супруги выскочили из дома, держа в руках различного размера свертки и цветы. Сели в старенький Форд и двинулись по окружной в гости к Леночкиной матери.
Ефимия Сергеевна сегодня отмечала свой 70-летний юбилей. С позавчерашнего дня весь дом стоял на ушах, закупались продукты, сладости, зелень, и все жарилось, парилось и пеклось на маленькой кухоньке в старом сталинском доме.
Всем руководила, естественно, сама именинница, и под  строгим надзором  две ее подруги Анна Тимофеевна и Людмила Герасимовна готовили пышный стол.
— Аньк, Людк, хлеб у нас там есть? - между делом поинтересовалась Ефимия Сергеевна, которую подруги между собой называли просто Фимка.
— Хлеба полно, Фим, на орду хватит, а вот картошки маловато - ответила Люда, зорко следившая, чтобы Анна Тимофеевна не накатила  раньше времени, хотя бутылки были еще закрыты.
— Так сходите за картошкой, девки - тоном, не терпящим отказа сказала Ефимия Сергеевна.
Анна собралась и спросила у двери:
— Что-то еще нужно? Подумайте хорошо, я второй раз не попрусь!
Ефимия Сергеевна нахмурила лоб, размышляя, но поняла, что в ее полностью забитый продуктами холодильник уже  не влезет даже спичечный коробок и твердо сказала - нет, ничего не надо, иди уже скорее.

Муж Фимки скоропостижно умер полтора года назад, машину продали, и дача, в связи со своей отдаленностью от города,  стояла закрытая на замок, как говорится, до лучших времен. Ездили туда  теперь редко, больше по осени, когда две старые яблони и грецкий орех давали свои скромные плоды. Грядки были заброшены и парник практически рассыпался после последней грозы. Ветер разметал его пластиковые борта и окошки, поломал основу. Машина зятя не выдерживала длительных расстояний и настаивать было бесполезно. Муж ушел, а Ефимия как будто бы, и не заметила этого; её душа, лишенная привычных упражнений огородника жаждала деятельности, поэтому куда она только не записалась за эти полтора года. Посещались танцы, театральный и литературный клуб, скандинавская ходьба. В общем, все как в стишках Барто "драмкружок, кружок по фото, хоркружок - мне петь охота", только с той разницей, что сегодняшняя юбилярша  была пенсионеркой, а не любопытной школьницей. Это, однако, ее не останавливало, а круг интересов только рос.
Подруги же имели свои устаканившиеся хобби и на увлечения Фимки только пожимали плечами, мол, никак не перебесится.
Ефимия закружилась в своих бесконечных активностях и кажется, полностью была довольна жизнью.
В дверь часто зазвонили. Хозяйка пошла открывать, и в квартиру ввалились Леночка и Борька, увешенные своими пакетами.
— Мамочка, с днем рождения, Ефимия Сергеевна, поздравляем!
Объятия не длились долго, поскольку именинница желала посмотреть подарки немедленно и открыть каждый собственноручно. В их семье было принято дарить много небольших, но приятных сюрпризов, вместо одного громоздкого.
Ефимия прошла с родственниками в комнату, а ее подруги остались на кухне, чтобы никого не смущать.
С первым же свертком возник конфуз.
— Мама, ты же хотела именно этот зонт, я помню, ты мне на него показывала в торговом центре, - срывающимся голосом оправдывалась Леночка, краснея.
— Ну что ты придумываешь, Лена, - оборвала ее недовольным тоном Ефимия - тот был совершенно не такой. На рисунке была Эйфелева башня, а здесь просто какой-то город, что ж я не помню, что ли? Я еще в маразм не впала, знаешь ли.
Борис вышел из комнаты, предоставив дамам разбираться самостоятельно. Он прошел в кухню, где две подруги, отстругавшие салаты и наготовившие на целый взвод, без сил сидели у стола.
— Боренька, садитесь к нам, сейчас девочки поворкуют и придут, - Анна открыла бутылку с вином. А мы пока, как говорится, по маленькой, за именинницу.
Людмила дернула Анну Тимофеевну за край фартука, и та посмотрела на нее нарочито большими глазами.
— Подожди, Аня, вот сядем за стол и выпьем.
Бутылку поставили на место, и прислушались. В комнате, раздраженные голоса дошли до крещендо и вдруг умолкли,  и только тиканье больших напольных часов раздавалось в этой странной тишине.
В кухню зашла Лена.
— Борис, мы уезжаем, мама не в настроении, разговаривать не хочет, надулась. Зонт не такой, сервиз с зеленой каймой, а не с синей, платок тоже не приглянулся. Вазу она вообще забраковала, говорит что такие вазы только на кладбище и ставят.
Голос Леночки дрожал, и было понятно что она сейчас расплачется от обиды. Борис поднялся со стула в нерешительности.
— Лен, ты уверена? - спросил он тихо, чтобы в соседней комнате его не было слышно.
— Да, одевайся, мы уезжаем.
Лена наскоро обулась, Борис кивнул оторопевшим подругам и вышел из квартиры, пропустив Лену вперед. Хлопнула входная дверь.
Не понимая, что происходит, женщины с опаской прислушивались к происходящему в комнате.
Послышались шаги и в кухню зашла Ефимия Сергеевна.
— Уходите - сказала она, без эмоций в голосе. Анна и Людмила ошарашенно переглянулись, не решаясь что-то предпринять.
— Я сказала, уходите! - повторила она громче и чуть отошла в сторону, чтобы показать всей своей фигурой направление к двери.
Подруги оделись и ни слова не говоря, вышли из квартиры.
В молчании они дошли до лифта, и только перешагнув порог подъезда и миновав старую березу у детской площадки, остановились и Анна спросила:
— Люд, с ума они все сошли, что ли?
Люда пожала плечами, в глубине души жалея своих двух впустую потраченных  дней. Подумала - и что я к дочке не уехала, дура? Ведь приглашали…
Но вслух  ничего не произнесла.
А на маленькой кухне, уставленной всевозможными закусками, сидя на полу, взахлеб плакала Фимка… Она держала в руках старую и почти выцветшую фотографию, где у деревенского дома, окруженного вязами, смешно выстроившись по росту, стояли маленькая Леночка, она, Ефимия Сергеевна, еще молодая и темноволосая, и ныне покойный муж. Там, на этой фотографии так ярко светило солнце, и казалось, что еще чуть-чуть и будет слышно, как трактор работает на соседнем поле.
Внезапное чувство одиночества и чего-то непоправимого глухим комом подкатило к сердцу.
— Коленькаааа, Коленькааа, на кого ж ты меня покинууууул!.. - выла в голос она, и слезы, такие запоздалые  и горькие, всё текли из её подведенных к празднику глаз, и расплывались черными пятнами на морщинистой коже…