Ловелас

Начну сначала , мой герой,
Ничем таким  не отличался,
Как все куда то  рьяно мчался,
Казалась жизнь  ему игрой,
Задумчив  он бывал порой ,
Когда внезапно  огорчался,

Но шум веселья , как прибой,
Смывал все разом  и одной ,
Забавной шуткой обращался,
Когда он в тонусе бывал,
И занят был  любимым делом,
С учителями  блефовал,
Учась в гимназии  умело!

Бывало , вдруг  его  с ответом,
К доске  учитель вызывал,
Он отвечал , что сим предметом,
Не занят  дома был и балл,
В журнал банальной  единицей ,
Незамедлительно  влетал,
Но наш герой не унывал!

И прав он был - хоть синей птицы,
В глаза наш отрок  не видал,
В ладошке крепко  он синицу,
Не зная сам  того сжимал -
Чтоб не испортить средний бал,
И показателей таблицу,
В четверку  сделав единицу,
Учитель руки  умывал!

Ведь все  спокойствие дороже,
Зарплата дети и жена,
Да и директор  тоже может,
Сказать  во всем твоя , вина ...
Вот так , в начале наших лет,
Мы все бесились на пролет,
И все тряслось  от нашей силы,
И вспоминалось много лет!

А мой герой  обычный парень,
Обычным был  на первый взгляд,
Но необычным говорят,
Прослыл потом , гораздо дале!
Его любовных похождений,
Отметить можно смелый ряд,
Он ловеласом слыл  умелым,
И ярким был , как говорят!

Так вот , одна из тех теорий,
Что будоражит и манит,
Нас привлекает  как магнит,
В вооброжения  предгорий,
И в предвкушении  томит,
Взрывая рифмы  динамит,
Дробит гранит  таких историй,
Давая сочный  коллорит!

Глава вторая

Он юным был, повеса милый,
Чья жизнь — то праздник, то скандал,
Судьбы не ведая могилы,
Везде смеялся и гулял.
Ему казалось: всё возможно,
И всё решается легко;
А сердце — хоть и осторожно,
Но рвалось в даль, и высоко.

Он был не глуп — но без усердья,
Умел блеснуть, умел смолчать;
И часто с дерзостью, без мерки,
Любил учителей смущать.
То вдруг цитатой из поэта
Сразит он строгий педсовет,
То шепчет: «Жизнь — такая эта…»
И ставят «тройку» ему вслед.

А по ночам, в мечтах тревожных,
Он видел город золотой:
Там дамы в платьях невозможных
И свет смеётся над судьбой.
Там музыка, как сладкий яд,
Пьянит, чарует, обжигает,
И каждый взгляд, как звездопад,
Его к победам приглашает.

Но что же в нём жило глубинно?
Не только смех, не только прыть.
Бывало: станет вдруг невинно
Он молча в небо уходить.
И в этот миг, как будто тайна,
В нём оживала тишина —
Та грусть, что всем дана случайно,
Но редко кем осознана.

И я, читатель, вас уверю:
Таких героев — пруд пруди.
Их век — как вспышка на премьере,
Их стиль — «живи, не жди, иди!»
Но часто именно такие
Влюбляют женщин горячо,
И оставляют в сердце раны
Неловкой фразой ни о чём.

И вот однажды, в день весенний,
Когда капель стучит в стекло,
Наш друг, без лишних размышлений,
Пошёл туда, где весело.
Где шум и смех, и спор, и танцы,
Где в дымке свечи и вина
Сверкают взгляды, как багрянцы,
И шепчет музыка одна.

Там были барышни — кокетки,
Там кавалеры — франты, львы;
Там разговоры — как конфетки,
Но смысл в них — меньше, чем травы.
И там, средь общего круженья,
Средь сладких тостов, громких слов,
Его настигло озаренье —
Он встретил первую любовь.

Она вошла не торопливо,
Как будто в мире всё её;
Глядела гордо, но игриво,
Как будто знала ремесло.
Не ослепляла красотою,
Но было что-то в ней сильней:
Вся жизнь, как будто под водою,
Вдруг стала ярче и ясней.

Её улыбка — без нажима,
Её глаза — как глубина,
Она казалась нелюдима,
Но притягательна, нежна.
И наш герой, привыкший к шуткам,
К победам лёгким, как туман,
Вдруг стал смущённым, тихим, хрупким…
Как будто сам попал в капкан.

Глава третья

Я помню сам: любовь сначала
Всегда похожа на обман.
Она, как пуля, прилетала
И превращала ум в туман.
Вчера ты был герой весёлый,
Сегодня — робкий ученик,
И в каждом взгляде, в каждой школе
Ты ищешь тот единый миг.

Наш друг, смущённый, как мальчишка,
Старался выглядеть смелей,
Но сердце прыгало, как мышка,
Среди дворцов и фонарей.
Он подошёл. Сказал неловко
Какую-то простую речь.
И сразу понял: без страховки
Ему нельзя ее увлечь.

Она ответила спокойно,
С улыбкой лёгкой, не прямой:
«Вы, кажется, весьма достойны…
Но слишком шумны, дорогой».
И в этой фразе — без укора —
Он вдруг услышал приговор.
Так иногда пустая ссора
Решает жизни разговор.

Он отступил, но не сдавался,
Ведь он привык: «борись, бери».
И он весь вечер так крутился,
Как мотылёк вокруг зари.
То смех её ловил украдкой,
То взгляд пытался заслужить,
И понял: прежней жизни гладкой
Ему уже не возвратить.

Она же — будто бы играла
С судьбой и с жизнью заодно.
То приближалась, то молчала,
То уходила всё равно.
И было в этом поведенье
Такое женское «постой»,
Что даже опытное время
Не разгадает смысл простой.

Они гуляли после бала,
Светила в небе только ночь.
Она тихонько рассказала,
Что ей не хочется помочь
Тем глупым сплетням и кокетству,
Тем маскам общества пустым;
Что ей милей простое детство
За разговором не простым.

А он, как будто под присягой,
Всё слушал, слушал, не дыша…
И вдруг подумал: «Боже правый,
Да в ней живая есть душа!»
Не кукла светская, не модная,
Не та, что любит лишь наряд —
А настоящая, свободная,
С печалью в голосе, и взгляд.

И так случилось — не случайно —
Что в этот вечер у реки
Он стал другим. И эту тайну
Узнали звёзды и огни.
Он не шутил. Он был серьёзен.
Он сам себе казался нов.
И даже ветер был как грёза,
И был к поступкам он готов

Свидетелем их тихой встречи
Остаться в памяти навек.
Но — ах! — как часто наши речи
Разрушит будничный побег.
Она простилась очень строго,
Сказав: «Прощайте… до утра».
А он стоял, как у порога
Всей страсти не задув костра.

Вернувшись, он не спал до света,
Всё думал, думал, как в бреду:
«Да что же это? Что же это?
Зачем я к ней теперь иду?»
И понял вдруг: любовь — не шутка,
Не просто шалость, не игра.
Она приходит на минутку —
Но в сердце входит навсегда.

Глава четвертая

Но что ж? — не вечно длится чудо,
Не вечен трепет первых встреч.
Наш друг, как водится повсюду,
Не смог любовь в себе сберечь.
Он был не создан для покоя,
Для тихих комнат и свечей;
Ему милей был шум прибоя
Толпы, карет и фонарей.

Да, он умел казаться нежным,
Смотреть так честно, так тепло,
Но под костюмом безмятежным
Другое сердце в нём жило.
Он был из тех, кто любит славу,
Кто любит женщин — как вино,
Кто целый мир берёт по праву,
Но не хранит ничьё одно.

Ему, признаться, всё прощалось:
И дерзкий взгляд, и лёгкий смех.
Ему успехом жизнь казалась,
И в этом был его успех.
Великосветские забавы,
Балы, театр, блеск зеркал —
Он так дышал, и в этом плавал,
И все на свете забывал.

Он Лавеласом был отменным,
И, как весёлый мотылёк,
Летал по взглядам драгоценным,
Не зная, где его ожог.
То дама в шёлке, то в атласе,
То смех жемчужный за плечом —
И каждый вечер в новом классе
Он был учителем, причём!

А та, что в нём зажгла однажды
Искру мечты, живой огонь,
Ждала его — без слов, без жажды
Скандалов слёзных и погонь.
Она молчала, но страдала,
Всё верила, что он придёт…
Но жизнь его уже впитала
Другой, блестящий поворот.

Он приходил всё реже, реже,
Всё холодней его привет.
И в каждой фразе — будто межи,
И в каждом взгляде — сухость лет.
Она читала по движенью
Его души простой ответ:
Он променял её значенье
На мишуру и высший свет.

И вот однажды, поздним маем,
Когда сирень цвела в тени,
Она сказала, не рыдая:
«Прощайте… больше не зови».
Он улыбнулся без смущенья,
Как будто слышал пустяки:
«Ну что ж… бывает. Извиненья…»
Скрывая дрожь своей руки.

О, страшный миг! — когда спокойно
Теряют лучшее своё.
Когда душа уже не больно
Роняет счастье, как бельё.
Он повернулся — и без муки
Пошёл туда, где смех звенел,
Где чьи-то ласковые руки
Снимали с сердца тяжесть дел.

А ей осталось только небо,
Да ветер в парке у пруда,
Да память — горькая потреба,
Да ночь, холодная всегда.
И в тишине её квартиры
Был слышен только этот звук:
Как стонут нимфы и сатиры
Под танец легкий ног и рук.

Он жил. Он пил. Он был в почёте.
Ему шептали: «Вы герой!»
И в каждом новом повороте
Он становился всё пустой.
И хоть порой, под утром ранним,
Когда смолкала суета,
В душе его, как призрак странный,
Вставала прежняя мечта —

Он гнал её. Смеялся грубо.
И говорил себе: «Пустяк!
Любовь — для слабых. Это глупо.
Я выше этого… не так?»
И вновь в объятья светской пыли
Он падал с дерзостью живой…
Так люди сами хоронили
То, что могло убрать их боль.

Глава пятая

И вот прошло немало лет —
Остепенился наш атлет,
Утихли бури, смолкли страсти,
Иссякли шумные напасти.
Уж не пленял он каждый взгляд,
Не рвался в пляску наугад,
Не жёг сердца легко и смело,
Как будто это было дело.

Он стал солидней, тише стал,
Уже не каждый вечер звал
Его кутёж и хохот шумный,
И взгляд все больше стал разумный.
И не казалась жизнь игрой,
Все ближе был сомнений рой
В своих победах и падений —
Он падким стал до сожалений.

И часто в комнате ночной,
Когда молчит весь шар земной,
Когда часы стучат сурово,
И тишина звучит как слово,
Он вспоминал её черты —
Те незабвенные мечты,
Тот взгляд спокойный и печальный,
Тот голос чистый, идеальный.

Он думал: «Боже, как же так?
Я был не глуп, я был не враг,
Но променял на блеск салона
Любовь — не маску, не икону…
А настоящее тепло,
Что мне судьбою принесло
В тот вечер майский у реки…»
И сжались горько кулаки.

И вот однажды, в день осенний,
Когда дожди — как откровенье,
Он ехал мимо тех аллей,
Где был когда-то рядом с ней.
И сердце дрогнуло внезапно,
И стало больно, непонятно,
Как будто юность вся пришла
И за рукав его взяла.

Он вышел. Медленно пошёл.
И вдруг — как будто бы нашёл
То, что давно считал потерей…
Её! — у старых тихих дверей.
Она стояла не одна,
Уже не девочка — жена.
В глазах спокойствие, не слёзы…
И рядом — мальчик, светлокосый.

Он побледнел. И мир вокруг
Как будто стал тяжел и глух.
Она взглянула… и узнала.
Но ничего не показала.
Кивок лишь легкий головы —
Как дань ушедшей синевы,
Как знак далёкого прощанья,
Все без упрёка, без рыданья.

Он подошёл, едва дыша,
И в нём металась вся душа.
Он говорил слова простые,
Но слишком поздние, пустые.
Он начал: «Я… я виноват…
Я был безумен, слеповат…
Я понял всё… я изменился…»
Но голос сам в груди разбился.

Она молчала. Только взгляд
Был тих, как осень, как закат.
И в этой тишине глубокой
Он понял правды груз жестокий
Всю суть, без крика, без суда:
Она ушла — и навсегда.

Он вдруг сказал почти в отчаянье:
«Вернём же всё! Дай мне свиданье!
Дай шанс… я всё бы искупил…
Я жизнь бы заново прожил!»
Но все что было в ней уснуло
Былая страсть, былое зло.
Печаль по сердцу полоснула
И чувство навсегда ушло.

«Вы опоздали», — вот и всё.
Не гром, не буря — но копьё
Вонзилось в грудь ему без боли,
И стало пусто в этой доле.
«Я вас простила… но любовь
Не возвратится снова вновь.
Вот так же как птица, улетает —
И клетку больше не узнает.

Я вас ждала… не год, не два,
Я вам молилась, как слова
Молчат в молитве без ответа…
Но вы ушли. И вот за это
Судьба мне выдала покой,
Другая жизнь, другой герой…
И пусть он проще и беднее —
Но мне с ним легче и теплее».

Наш друг стоял, как поражённый.
Он был богатый, но лишённый
Того, что мог бы удержать —
Той нежной истины опять.
И понял он в одно мгновенье:
Не деньги, блеск и не веселье —
А верность, тихая, простая
Спасает жизнь, не угасая.

Она ушла. А он остался,
Как будто в камень обращался.
И дождь осенний моросил,
Как будто небо слёзы лило…
И он впервые ощутил,
Она могла, но не не простила.

Но поздно! — поздно сожалеть.
Он мог блистать, он мог гореть,
Но счастье, что пришло однажды,
Он променял на блеск и жажду.
И вот теперь — один, седой,
С пустой, остывшею душой,
Он понял, что в великом свете
Бывают дни за все в ответе.

Глава шестая

С тех пор он стал другим — не внешне,
А глубже, тише, тяжелей.
И свет, что прежде был потешный,
Ему казался всё мертвей.
Он ездил в гости по привычке,
Смеялся даже иногда,
Но эти смехи, как отмычки,
Не открывали никогда

Ту дверь, где спрятано спасенье,
Где сердце снова может жить.
В нём поселилось отвращенье
К чему мог раньше дорожить.
Все эти речи, эти дамы,
Шампанское, пустой азарт —
Казались ярмаркой у храма,
Где продаётся даже ад.

И погружаясь в эти путы
Он вспоминал один ответ:
«Вы опоздали…» — в те минуты,
И к ним возврата больше нет.
И видел он в своих победах
Одни ошибки да тщету,
И всё, чем был он гордо ведом,
Вдруг превращалось в пустоту.

Он понял вдруг — как поздно люди
Вдруг прозревают в тишине:
И пребывают как в простуде,
Топя тоску свою в вине.
И не толпа, что рукоплещет,
И не успехи на показ —
А то что  душу нашу лечит
В тот самый горький, страшный час.

Он стал молиться — неумело,
Как будто стыдно было вдруг.
Но сердце, раненное смело,
Искало Божьих чистых рук.
И в храме, где мерцали свечи,
Он долго молча всё стоял,
И будто кто-то тихой речью
Его впервые утешал.

И вот однажды, ранним утром,
Когда туман лежал в полях,
Он вышел в путь — без шуток, мудро,
С одним узлом в своих руках.
Оставил дом, оставил званья,
Оставил золото и свет,
Как будто прежнее дыханье
Ему уже не грело лет.

Он шёл туда, где тише небо,
Где колокол зовёт в тиши,
Где просят малого — лишь хлеба
И честной, трепетной души.
И там, у стен монастыря,
Где вековая спит трава,
Он пал на землю, говоря:
«Прости… я жил не так сперва».

И приняли его без споров,
Без лишних слов, без суеты.
Он снял с себя одежды вздора,
Сменил на грубые холсты.
Ему другое дали имя,
И с этим именем святым
Он словно заново родился
И стал другим — совсем другим.

Он больше не искал веселья,
Не ждал признанья и похвал.
Он научился в самом деле
Молчать, где раньше он кричал.
И в скромной келье, в зимней стуже,
Он тихо свечи зажигал,
И день за днём — всё глубже, глубже
Себя и гордость побеждал.

Он мыл полы. Чинил ограды.
Работал в саде у воды.
И в этом трудном, тихом «надо»
Он видел первые плоды.
И часто, ночью, в час суровый,
Когда вокруг молчала мгла,
Он плакал — тихо, плакал снова
От боли… и от света зла,

Что в нём когда-то поселилось,
И что он сам в себе носил.
И лишь молитва становилась
Ему единственной из сил.
Он понял: жизнь его пустая
Была дорогой к одному —
К тому, чтоб, в грязи утопая,
Прийти однажды ко Христу.

И годы шли. Он стал седее.
И тело слабло день за днём.
Но дух его стал всё светлее,
Как будто очищался в нём
Тот пепел прошлого дурного,
Тот блеск салонов и обид.
И он не ждал уже земного —
Он жаждал Божий вечный вид.

Никто о нём не вспоминал
В столицах шумных и холодных.
Никто там больше не сказал:
«Он был из лучших, превосходных…»
Забыли смех его , наряды,
Его блистательную плоть…
Но там, где звёзды — как награды,
Его не забывал Господь.

И вот в один весенний вечер,
Когда растаял старый снег,
Он лёг спокойно, тихо, легче,
Как будто завершил свой бег.
И в келье скромной, одиноко,
Средь запаха свечей и книг,
Он умер — бедный пред людьми,
Но перед Богом — ученик.

Пускай о нём молчат газеты,
Пускай не ставят в честь кресты —
Он прожил жизнь, когда то где-то,
И умер в мире… без тщеты.
И если правда есть на свете,
То вот она — проста, как день:
Быть может, он забыт в рассвете,
Но не забыт у Божьих стен.


Эпилог

Ну что ж, читатель мой случайный,
Коль дочитал ты до конца,
Прими мой вывод не печальный,
Но горький — в форме мудреца.
Не всякий блеск — сиянье счастья,
Не всякий смех — отрада дней,
И часто в шумном сладострастье
Мы губим лучшее сильней.

Наш друг, герой моих страниц,
Не был ни злым, ни бесноватым;
Он просто был из тех же лиц,
Кто молод был — и жил крылатым.
Он думал: жизнь дана на смех,
На шалость, бал и на победы,
Но в шуме самых громких вех
Не слышно часто слова беды.

Любовь приходит — без приказа,
Как светлый ангел, как рассвет.
Но стоит нам моргнуть лишь глазом —
Её уж нет… и следа нет.
Она не терпит легкомыслий,
Не любит гордых и пустых,
И не прощает поздних мыслей,
Когда уж холод в нас затих.

И если встретишь ты однажды
Ту, что теплее всех огней,
Не променяй на блеск и жажду
Её спокойных ясных дней.
Ведь свет салонов быстротечен,
А сердце — хрупкий механизм:
Разбил его — и путь не вечен,
И поздний плач — лишь героизм

Бессильны, жалки, бесполезны,
Как крик в метели, как в тиши
Слова, что кажутся чудесны,
Но не спасают жизнь души.
Он понял это слишком поздно,
Когда седины — как печать,
Когда в глазах уже не звёзды,
А тень, что нечем освещать.

И всё же — есть в судьбе надежда:
Коль человек прозрел в конце,
Коль сбросил гордость, как одежду,
Характер виден на лице,
То Бог — не судия жестокий,
Не мститель старых грешных лет:
Он примет покаянье строго —
Но даст ему живой ответ.

И пусть герой мой в келье тесной
Окончил путь земной, простой —
Он был забыт толпой бесчестной,
Но не забыт был тишиной.
А там, где вечность не стареет,
Где нет ни званий, ни монет,
Возможно, душу Бог согреет
За то, что он искал… рассвет.

Прощай мой, друг. Мой стих не вечен,
Ты здесь  поймешь всей жизни соль:
Кто в молодости бессердечен —
Тот в старости познает боль
Своих ошибок и желаний,
Своих утрат и суеты…
Где жизнь — как книга наказаний,
И разрушение  мечты.