Лесли и игра без игрока

В тот вечер Лесли села на ковёр и решила сделать упражнение: наблюдать свои мысли, эмоции и ощущения и превращать их в объекты. Она закрыла глаза и стала ждать. Первой пришла мысль: «я испытываю радость».
Лесли не стала в неё верить. Вместо этого она позволила этой мысли стать картинкой и перед внутренним взором появилось радостное лицо, светлое, с улыбкой до ушей. Объект повисел мгновение и растворился. Потом возникло ощущение: «я лёгкая, я порхаю». Лесли превратила его в образ парящей птицы, которая взмыла вверх и исчезла в пространстве, даже не оставив следа. «Хорошо», — подумала Лесли.  И тут из тишины выплыла следующая мысль, совсем простая: «Я — пространство». Лесли попробовала представить это как объект. Но у неё ничего не вышло. Ни формы, ни цвета, ни размера. Она повторила про себя ещё раз: «Я пространство» — и снова ничего. Не потому, что не получилось, а потому, что не из чего было лепить. У пространства нет характеристик, которые можно было бы отделить и разглядеть со стороны. Само слово было. Но как только она его произносила, оно не указывало на какой-то объект, а как будто говорило само себя — без отделённости от того, кто говорит. Лесли повторила это слово ещё несколько раз, всё тише, и наконец затихла совсем. В этом затихании она вдруг поняла: пространство нельзя отделить от наблюдателя. Нет «пространства» как объекта и «меня», который на него смотрит. Есть только само пространствование — и оно не требует ни создателя, ни смотрящего. Привычное «я» — тот самый наблюдающий центр — начало исчезать, как исчезает второй магнит, когда понимаешь, что он был всего лишь полюсом одного поля. Потом Лесли медленно вернулась в обычное состояние. Открыла глаза, потрогала ковёр руками. В комнате всё было по-прежнему — и одновременно ничего не осталось, как прежде. Ей стало безумно любопытно. «А как же я создаю объекты?» —спросила она вслух. И снова закрыла глаза, но теперь уже не для упражнения, а для наблюдения за самим процессом творения. Она увидела, как энергии — не мысли даже, а что-то более первичное — соединялись, как магниты, притягивались друг к другу, собирались в какие-то формы… и тут же растворялись.  «А почему они растворяются?» —спросила себя Лесли. И тут же сама ответила: потому что я с ними не сливаюсь. Она подметила главный механизм привычного творения объектов. Обычно мы делаем такие шаги: Чувство или мысль возникает (например, «радость»). Мы сливаемся с ней — говорим, что «я испытываю эту радость». Форма застывает (становится «моей радостью», историей, телом). А Лесли сейчас сделала иначе: она намеренно создала объект — птицу, картинку, — но не вложила туда себя. Не сказала: «это — я». И без подпитки отождествлением форма теряла энергию и естественно растворялась, как круги на воде, когда перестаёшь их создавать. «А кого себя?» —спросила она вдруг. И замерла. Если она не сливается с формами, то кто этот «я», который мог бы с ними слиться? Где находится этот «собиратель»? Пока она создавала объекты (радость, птицу), был некто, кто эти объекты рассматривал. Этот «некто» казался ей «собой» — наблюдающим центром. Но когда пришла мысль «я пространство» — случился сбой. Потому что пространство не получилось отделить от наблюдателя.  Она почувствовала, как её любопытство, как она создаёт объекты, привело к границе, где создатель и объект оказываются одной игрой. Игра может продолжаться — птицы, радости, мысли, но она больше не обманывает. А «кто играет» — остаётся тайной, которая не нуждается в разгадке, потому что она и есть сама Лесли до того, как назвала себя Лесли. И тогда в уме Лесли закрутилась новая игра, которую ей подбросило само пространство, будто кто-то невидимый прошептал: «А создай разную Лесли». И Лесли — та, которая только что затихала в пространстве, вдруг послушно начала творить. Сначала возникла Лесли, которая радуется. Она появилась как тёплый жёлтый комочек в груди, с приподнятыми уголками губ и лёгкостью в руках. Лесли посмотрела на неё со стороны и подумала: «Ага, вот одна из меня». Потом пришла Лесли, которая сомневается. Она сидела, нахмурив брови, и грызла кончик волос. «А правильно ли я сделала, что затихла? А не придумала ли я себе пространство?» Лесли настоящая, которая наблюдала, не стала цепляться. Она просто создала Лесли, которая оценивает. Та стояла с блокнотом и ставила плюсы и минусы каждой новой Лесли. Затем появилась Лесли-птица, которая уже знала, как парить и исчезать. Потом Лесли-камень, тяжёлая, неподвижная, решившая, что безопаснее ничего не чувствовать. И понеслось. Ум Лесли оказался огромным складом. Оттуда выходили: Лесли из вчерашнего разговора с подругой, та, которая обиделась. Лесли из детства с косичками, которая боялась темноты. Лесли-учительница, строгая, с указкой.  Лесли-монахиня, в белом, сидящая в позе лотоса. Лесли-бунтарка, с ирокезом, которая плевала на все духовные поиски. Лесли из фильма, который она смотрела месяц назад, даже та, которую сыграла актриса с другим именем. Они возникали, как мыльные пузыри, и каждый пузырь был целым миром: с историей, с болью, с радостью, с привычками. Лесли разглядывала их и вдруг поймала себя на том, что оценивает, какая из них лучше. Вот эта — добрее. Вот эта — умнее. А эта слишком грустная, такую лучше не показывать. Но она тут же заметила и это, появилась Лесли, которая оценивает оценивание. Та стояла за спиной первой оценивающей и качала головой.  «Ах вот как», —сказала Лесли вслух. Матрёшка. И какой бы образ она ни придумывала, милый или страшный, знакомый или странный, каждый держался ровно мгновение. А потом рассыпался, как песочная фигурка на ветру. Потому что, она это уже поняла, она не сливалась. Не говорила: «Вот это — настоящая я». Она просто смотрела на парад костюмов и не надевала ни один. Ум же пытался перехитрить. Он думал: «А что, если придумать самую лучшую Лесли? Такую, за которую не стыдно?» И создавал. А она растворялась. «Тогда самую спонтанную!», создавал ум. Растворялась. «Тогда ту, которая вообще ничего не создаёт!», появлялась Лесли-пустота. Но даже она, будучи образом, через миг таяла, потому что настоящая пустота не носит маску пустоты. Лесли перебрала всё. Все роли из книг, все архетипы из мифов, всех женщин, которых она когда-то знала или о которых читала. Даже тех, кого, как ей казалось, она придумала сама, но и они оказались сшиты из лоскутков памяти. Когда ум устал, Лесли тихо спросила себя: А какой образ я могла бы создать с чистого листа? Такой, которого нет ни в моей памяти, ни в чужой? Ни в одном фильме, ни в одной книге, ни в одном сне? Она закрыла глаза и попробовала. Ничего. Абсолютно ничего. Не потому, что не получилось, а потому, что не из чего было лепить. Любая форма — это форма чего-то. А за пределами памяти нет «чего-то». Только… Она снова провалилась в то, что назвала пространством. Но теперь по-другому. Не как в прошлый раз, когда она недоуменно повторяла слова и затихала. Теперь она вошла туда с открытыми глазами. И там не было образов. И не было той, которая могла бы образ создать. Потому что та, у которой есть возможность «выглядывать из пространства», у неё самой нет образа. Она как чистое окно. Окно не имеет собственного лица, оно просто пропускает свет. Когда она вернулась из этого провала (или не совсем вернулась, трудно сказать), то первым делом оглядела свою комнату, свои руки, свои мысли.  «Это же моё тело», —сказала она.  Мои воспоминания. Моя мама, моя работа, моя кошка. Куда же я дела привычную Лесли? И она начала искать. Она заглянула в свои привычные реакции — в то, как она обычно злится на медленный интернет или радуется горячему чаю. Там была какая-то Лесли, но, когда Лесли, та, что искала, присматривалась, та Лесли исчезала. Она заглянула в своё тело, в ощущение пяток на ковре, в дыхание. Там тоже была Лесли, но она возникала ровно на секунду, а потом её сменяла новая.  «Странно», прошептала Лесли. Я её ищу, а она появляется то тут, то там. Вот она в мысли, «какая же я странная». А вот в чувстве удивления. А вот в лёгком зуде в левой пятке. Но ни в одном месте она не задерживалась. Как будто привычная Лесли — это не вещь, а процесс. Мерцание. Быстрое переключение каналов. И тогда Лесли рассмеялась. Так вот оно что! Я искала себя как один образ, а меня много. И ни один из них не фиксируется, потому что тот, кто фиксирует, тоже появляется и исчезает вместе с каждым новым «я». Она представила, что вся её жизнь — это театр, где нет постоянного актёра. Есть только роли, которые возникают и уходят, а сцена (та самая — пространство) остаётся пустой, но при этом заполненной всем сразу. «И кто же тогда играет?» —спросила Лесли у пустоты. Пустота не ответила. Потому что ответ был бы ещё одной ролью. Но Лесли уже не нужно было отвечать. Она встала с ковра, подошла к окну и увидела, как луна всё так же висит за стеклом. И на секунду ей показалось, что луна — это тоже одна из Лесли. Та, которая никогда не говорит «я», а просто светит.  «Ну что ж», —сказала Лесли, и голос её звучал легко, как у человека, который только что выиграл в собственную игру, даже не зная правил. Завтра я снова буду примерять образы. Злиться, радоваться, думать, что я это мои мысли. Но теперь я знаю один секрет. Она улыбнулась и потушила свет. Секрет был простым: никто не собирает Лесли. Лесли сама собирается каждую секунду заново, как узор на воде, и в этом нет ничьей вины и ничьей заслуги. Просто игра. Самая интересная игра из всех, потому что в ней нет постоянного игрока. А есть только сама игра, которая иногда называет себя Лесли.  «Спокойной ночи», —сказала Лесли пространству. И пространство, не отделяя себя от неё, ответило тишиной.