Верные друзья!

«Мальчик в джунглях среди стаи крупных волков,
живёт вместе с ними, как единая семья»

В глухих лесах, где дышат корни сыро,
Где ночь в лианах прячет жёлтый взгляд,
Жил мальчик там — не найденный всем миром,
А принятый без клятв и без наград.

Не сказка книг, не древнее преданье,
Не чья-то тень, пришедшая из мглы:
Его качало волчье воспитанье,
Ему стелили мохом логово стволы.

Когда гроза, как чёрная повозка,
Катилась, грохнув по хребтам ветвей,
Он засыпал, уткнувшись в тёплый воздух
Под боком у косматых сыновей.

И стая шла, как медленная клятва,
Как серый пламень, слаженный в одно,
Где каждый шаг — не просто след, а правда,
И каждый вздох — как, общее звено.

Они делили голод и прохладу,
Тяжёлый мёд, ручьи и терпкий дым.
И мальчик знал: быть рядом — не награда,
А тихий долг, что делает родным.

Когда луна, как надколотый череп,
Висела низко в зарослях сырых,
Вожак смотрел в него без тени меры,
И мальчик видел лес в глазах седых.

Там дружба не произносилась словом,
Не украшалась нитями речей, —
Она была натянутым покровом
Над хрупким сном в дыхании ночей.

Но джунгли помнят: счастье ходит рядом
С бедой, чья поступь мягче камыша.
Однажды день, налившийся распадом,
Принёс в чащобу запаха ножа.

Не лязг клинков, не крик — лишь дым железный,
Лишь птиц рывок, как порванная нить.
И джунгли стихли, в тишине безмолвной,
Как будто мир оцепенел, так вдруг...

Тогда вожак поднялся у оврага,
Где папоротник прятал мокрый склон.
И вся семья, как серая ватага,
Сомкнулась вкруг, как древний бастион.

А мальчик звал, срывая голос в шёпот,
Ломая пальцы о шершавый ствол.
Но друг его уже шагнул в тот опыт,
Где даже лес назад не пошагал.

Он пал не в громе, не в кровавой были —
Лишь как закат, сорвавшийся с ветвей.
И джунгли вдруг как будто отступили,
Став бесконечно старше и пустей.

Склонились морды. Тишина густела.
Река несла тяжёлую слюду.
И смерть была не страшной — онемелой,
Как чёрный плод, созревший на свету.

Ту ночь они не выли — а дышали,
Как дышат стены выжженных домов.
И звёзды сверху медленно крошили
На их круги холодный блёклый свет.

С рассветом мальчик сел у тёмной ямы,
Где корень, словно жила, обнимал
Земли сырую, терпкую панаму,
И долго в мох ладонями врастал.

Он не умел молиться по-людскому,
Но лесу мог доверить боль сполна.
И листья по плечам его нависли,
Как если бы прощалась тишина.

С тех пор он рос, как дерево над бездной:
Прямой снаружи, с кольцами внутри,
Хранил тот взгляд — спокойный и железный,
С вечерней мглой, застывшей на клыках.

И если ночь входила слишком близко,
И в ветках шевелился чёрный страх,
К нему без слов подсаживались низко
Его друзья, кто рядом и всегда.

Они молчали. Этого хватало.
В молчании надёжней нет моста:
Когда беда уже тебя сломала,
Друг держит мир, пока дрожит листва.

Так шли года. И мальчик стал легендой
Для тех дорог, что тонут в тех краях,
Но сам он знал: не в силе сокровенной,
А в верности был жизненный удел.

И в джунглях, где гниёт и снова всходит,
Где жизнь темна, как омут без лица,
Лишь тот не сир, кто друга не отводит
От сердца — ни до боли, ни с конца.

Пусть мир людской зовёт родством и кровью
Лишь то, что вписано в домашних правил свод, —
Бывает, дружба с волчьею любовью
Верней, чем самый правильный народ.

И до сих пор, когда гремят потоки
И лес ночной качает мрак седой,
Там слышен шаг — не призрак, не жестокий:
Идут друзья, как память, стороной.

И мальчик с ними — взрослый, молчаливый,
С лицом, где тень лиан и долгий след.
И над тропой плывёт закон правдивый:
Вернее друга в целом мире нет.