Один день

Инна смотрела в окно. День так растянулся, как жвачка, прилипшая к подошве в жаркую погоду: на улице было тихо, все как будто замерло в дневном мареве, не шелохнется ни кустик, ни листок на усталом дереве, никто не пройдет под окнами - все сидят дома, в теньке, у вентилятора.
Сколько мне тут еще? —  подумала Инна, перебирая в руке кольцо. Пальцы распухли от зноя и она с трудом стащила тонкий ободок, намылив руку. Теперь кольцо ей мешало, но куда деть его, она не знала и все бесцельно крутила в руках.
— Травникова! —  позвали из коридора,— иди в смотровую!
Она машинально сунула кольцо в карман и поведя плечами, поднялась, опершись на спинку стула. Голова кружилась несильно, меньше чем вчера, и это было хорошо.

Зеленая больничная палата сменилась  бежевым коридором. Пришлось тихонько идти, еще подстраховывая себя, держась поближе к стене.
В смотровой ее ждала симпатичная ординатор: — Присаживайтесь, сегодня снимаем швы.
Инна тяжело села и закрыла глаза.
— Сейчас потерпите, — сказала ординатор уверенным тоном, - я знаю, что больно, но придется потерпеть.
Стараясь глубоко дышать, Инна представила себе, как послезавтра придет Шурка, принесет ей что-нибудь сладкое, яблок, печенья, и будет сидеть рядом, и просто смотреть на нее своими добрыми глазами. И как от этого взгляда станет тепло и ничего не будет болеть.
Поскорей бы пришел - подумала с нежностью.
После смотровой  ей пришлось лежать, стараясь остановить вращающийся потолок и нарастающую тошноту. До палаты добрела с трудом. В висках стало постукивать, как будто бы по маленькой наковальне стучали металлическим молоточком. Молоточек звонко выстукивал одну высокую ноту, которая, казалось, вот-вот пробьет голову изнутри.
 — Жарко-то как, просто невозможно жарко…— думала она. Читать не моглось и не хотелось, от телефона болела голова, поэтому Инна стала представлять свою жизнь после больницы.
Скоро выпишут, нужно только заставлять себя есть и выполнять предписания доктора, потом, когда ей разрешат, они с Шуркой поедут в отпуск, он обещал, что отвезет ее в Тбилиси. Они будут бродить по ночному городу, и говорить, говорить…  Выпьют  вино в маленьком  кафе на центральной площади, купят красивое колечко в лавке старого города - Инна так любила кольца и всю жизнь их прикупала - и прогуляются  по старым мостовым, наслаждаясь жизнью, и  будут дышать, дышать полной грудью нагретым за день, ароматным воздухом.
Только бы болезнь отступила, только бы все наладилось - она проговаривала это множество раз, как молитву, как мантру, и постепенно стала верить, что по-другому быть и не может.
Стала вспоминать свою жизнь. Столько вокруг всего, а на ум приходит всегда одно и тоже - их встреча с Шуркой.
И так хорошо на душе становится, так светло и радостно, как будто бы это произошло  буквально вчера.
И только вчера познакомились, и так понравились друг другу, что хоть под венец беги, и  скоро свадьбу сыграли, и дети родились! И как сын с дочкой в школу пошли, и уже - раз! - выпускной у Надюшки - совсем невеста, и вот Егорушка бежит в школу на последний звонок, а Инна с Шуркой не успевают за ним. Сынок, не так быстро!
Не так быстро, время, прошу!
Вся  жизнь пробежала - пролетела перед глазами, и снова вернулась к той самой первой встрече.
Сердце болит… Сквозь забытье, Инна почувствовала, что кто-то смотрит на нее. В палате было тихо, ни шагов, ни скрипа двери она не слышала, поэтому заставила себя посмотреть на вошедшего. Глаза не открывались, веки, как свинцовые… Она наконец взглянула с трудом в угол палаты и не поняла.
Ей показалось, что чернобровая, темноволосая женщина глядит на нее с улыбкой - так только мама смотрела, пока не ушла от Инны во сне, мартовской ночью, 15 лет назад.
Нет, это наверное просто наваждение… Мама!…

Инна, попыталась встать, но тело не слушалось. Как-то неуверенно подвернулась нога, поехала по скользкому линолеуму и она снова рухнула  на больничную кровать. Рука тянулась к звонку вызова санитарки, но ничего не получалось. Кровать стояла неудобно, и обычно, приходилось перегибаться через изголовье, чтобы кого-то позвать.
Сердце зашлось и казалось, что вот-вот лопнет, в ушах предательски звенели тонкие провода…
Инна провалилась в какую-то трубу и все никак не могла выбраться из нее. И летела куда-то вперед, летела со страшной скоростью к гигантскому источнику света, как маленькая букашка, летела без остановки, так быстро, как никогда в жизни.…
Через час прибежал Шурка. Растрепанные волосы, вспотевшее лицо, руки трясутся. Врач встретила его с суровым выражением лица, в котором читалось уважение к потере и профессиональное безразличие.
— Что она?..Что с ней?..
 Шурка плакал и не замечал этого. Его усадили, сделали укол, что-то говорили, объясняли, но он никого не слышал.
Вдруг, перед его глазами возник городской парк. В его сухой, пахнущей травами тени, на скамейке, под большой цветущей липой сидела девушка. Тени ветвей так интересно падали на ее лицо, руки и книгу, что казалось,  будто вся она сплетена из света - солнечного и прозрачного, и девушка тоже была прозрачная, подстать золотому, смешливому лучу. Девушка поправила волосы, заложив локон за ухо  и перевернула страницу. И так Шурка был поражен этой картиной, навсегда отпечатавшейся в его памяти, что для себя тут же решил, что это его будущая жена.
— Александр Николаевич,  заберите пожалуйста вещи Инны Григорьевны, слышите? Вот тут ее кольцо, документы, нужно расписаться.
Голос врача выдернул Шурку оттуда, из счастливого дня в безумие нынешнего, и он, сжав Инночкино кольцо, только покачивался и повторял :
Этого не может, этого не может быть, этого не может быть…

А за окном  все так же плыл бесконечный день: пекло стало почти невыносимым, жара нагрела асфальт, и он плавился  и продавливался под колесами большегрузов, всё едущих в сторону огромной стройки, на окраину разросшегося города; липы благоухали, и вода в парковом ручье переливалась и блестела под июльским солнцем.