Наступит час, ручною станет твоя Лань

   Наступит час, ручною станет твоя Лань

Однажды, среди горных скал
Увидел я вход в узкий грот.
Был вечер уж закатом ал,
И ночь ждал в гости небосвод.

Я вниз спустился, в грот вошел,
Там у огня сидел старик.
Год сотый верно ему шел,
Сам сед как лунь и странен лик.

"Входи, мой сын", - меня позвал
На языке не этих гор.
"Входи, я вижу ты устал" -
Так начался наш разговор.

То Родина меня звала:
Ночлег и кров, родной язык...
"Мой Бог! Хвала тебе! Хвала!"
"Ты, путник, прав", - сказал старик.

"Отец? Ты как сюда попал?
Один, в забытый всеми грот?
Давно ль живешь средь древних скал?
Ведь горцев чужд тебе народ?"

Старик поведал мне о том,
Как в давней молодости он
В свою двадцатую весну
Влюблен был в здешнюю княжну.

Он здесь нес службу года три,
И с кем-то заключив пари,
По окончанье службы той
Украв княжну, увез домой.

Свою любовь он ей дарил,
И так при этом говорил:
"Будь ласкова и будь нежна,
Моя заморская княжна.

Из-за высоких горных круч,
Из-за огромных синих туч
Я вез тебя в свой край родной.
Как жаль, что чужд тебе дом мой.

Ты у окошка все сидишь,
На тучи синие глядишь.
И видишь свой далекий край.
Ах, что тебе наш здешний рай!

Ни яблок и ни спелых слив
Не ест твой милый алый рот,
Печально очи потупив,
Глядишь на русский хоровод.

Упругость груди, крепкий стан -
Все наших девушек роднит.
Мой край твоим, увы, не стал,
И гаснут зори двух ланит.

"Мне, милый, хорошо с тобой" -
Она шептала, чуть дрожа.
Ища измученной рукой
Свой изумрудовый кинжал".

"Безумец! Не живет в полях
Дитя свободы горной - лань.
Чтоб нежный цвет ланит не чах,
Ее неволить перестань" -

Так мне шептал мой лучший друг,
Что был лишь по ночам со мной,
Но лишь рассвет чертил свой круг,
Он уходил. Тогда другой,

Что другом только звался мне
Бил в бубен, страстно зазывал.
И жалость острую к княжне
Веселым смехом попирал.

"Красавица! Тебя люблю,
Все - для тебя и весь я твой.
Смотри, я как огонь горю,
Дотронься до чела рукой".

С улыбкой грустною княжна
Мне кудри гладила тогда.
Она была мила, нежна...
Беспечны юности года!

Я друга ночью прогонял,
Мне недруг утром был милей,
И лишь рассвет свой ключ ронял,
Кричал он громко - будь смелей!

"Наступит час, уйдет печаль,
Ручною станет твоя лань.
Забудет гор холодных даль", -
И я молил: "О час, настань!"

Мы веселились при луне
И пили терпкое вино,
А ранним утром на заре
Я занавешивал окно.

Свободу в клетку заточив,
Я ждал, и грозный час настал.
Он нас с княжною разлучив,
Дал в руки Вечности кинжал.

Тонка и холодна как лед,
Она лежала, и печаль
Не целовала больше рот,
И не искали очи даль

Любимых гор. Мой недруг пал
Передо мною молча ниц,
А друг, что по ночам шептал,
Рыдал над холодом глазниц.

А я, смертельно вдруг устав,
От них обоих, взял княжну,
Коня поспешно оседлав,
Умчался в дальнюю страну.

Здесь, у подножья древних скал,
Мы оба с ней нашли приют.
Всю жизнь я песни ей слагал,
Жаль нет детей, что их споют.

Два "Я" своих похоронив,
Себя я вновь лишь здесь обрел.
Средь этих гор мой вольный стих
Парит, как стражник их орел.

Здесь понял я тоску княжны,
Как в цепи заковать хотел
Ее младенческие сны
И песни, что родник ей пел.

Смотри, как гордо с этих круч
Вода несется, все круша,
Как солнце светит из-за туч,
И всюду здесь ее душа.

Так Родины могуч язык!
И кровь услыша его зов,
Погасит зарево ланит,
Разрушив суетность оков.

Заря проснулась, и седой
Старик поднялся не спеша.
И грустно мне сказал: "Сын мой!
Живи лишь как велит душа.

Лишь ей одной ты доверяй,
Лишь с ней одной ты будь на "ты"
И никогда не преступай
Творцом положенной черты!"