ДекамеронЪ. День первый. Новелла седьмая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

(Продолжение)

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ.

НОВЕЛЛА СЕДЬМАЯ

Краткое содержание новеллы:

Бергамино своим рассказом о Примасе и аббате Клюньи ловко уличает необычную скупость Кане делла Скала.

Примечания:

*Примас' Орлеанский (ок. 1093–1160) — прозвище поэта ваганта (голиарда) XII века (лат. primas – «первый», «старейшина»), настоящее имя Гугон; самый ранний из известных по имени.
*Клюньи', или Клюни — бывшее бенедиктинское аббатство в Верхней Бургундии.
*Кане делла Скала — Кан Гранде I делла Скала (1291–1329 г.); с 1311 го — правитель Вероны (из рода гибеллинов). При дворе Кангранде жили многие ученые, художники  и поэты того времени. Покровитель Данте Алигьери, который посвятил ему третью часть («Рай») «Божественной комедии».
*Фридрих II — Король Германии (римский король)  (с 1212). Император Священной Римской империи (1220–1250). Фридрих был одним из самых образованных людей своего времени, знал греческий, арабский и латинский языки. В Италии Фридрих основал много школ, в 1224 году открыл университет в Неаполе (ныне он носит его имя). По его предложению были переведены на латинский язык сочинения Авиценны и Аристотеля. При его дворе устраивались математические состязания и была создана сицилийская школа. Данте называл Фридриха «отцом итальянской поэзии».
*Заможный, или можный – состоятельный, зажиточный человек, не имеющий недостатка в пище.
*Сенешаль' при аббатстве — это управляющий хозяйством и административными делами  монастыря, светский чиновник на службе у аббата.
*Памфлет' — небольшое публицистическое сочинение (произведение), направленное против конкретной личности, общественного строя; обличительный тон с использованием сарказма и сатиры.


Эмилии забавный тон и, собственно, новелла
Про дерзость простака, клеймившего судью,
Заставили всех дам, и даже королеву,
Смеяться от души и сыпать похвалу.
Когда унялся смех, достойный Филострато,
Чья очередь начать законно подошла,
Сказал: — Друзья, по мне так будет странно
Не выстрелить в ту цель, которая – твоя.

Греховная та жизнь, какой бытует клирик, –
Есть точный знак её порочности и зла,
И повод есть воспеть – о том пусть скажет лирик,
И упрекнёт сей быт на кончике пера.
Тот добрый человек, сняв маску с минорита,
Публично показал поганое лицо,
Ведь до того оно для всех было закрыто,
Где милосердию след – там не было его.

И лицемерят те и кажут добродетель,
Стяжают на показ, безбожно людям лгут.
Сливают беднякам, помои – тот свидетель -
Объедки со стола, как свиньям подают.
Однако, похвалы достоин Бергамино.
Своим рассказом про Примаса и Клюньи*
Он ловко уличил зажатость гибеллина,
Захлопнувшего дверь пред всякими людьми.

Синьора уязвил за мелочную низость,
Новеллу рассказав о нём и о себе,
Где гранду показал их в вымышленных лицах:
Сам будто бы Примас, а тот – аббат Клюньи.
Гласила уж молва о Кане делла Скала,*
О щедрости его – в Вероне нет таких.
Народу своему давал глава немало.
И, как правитель их, горой стоял за них.

Он из числа вельмож, тех щедрых, европейских,
Известных со времён германских королей,
От Фридриха II до наших дней житейских,*
От западных Атлант до внутренних морей.
Затеяв при дворе чудесную пирушку,
Созвал к себе гостей из разных областей,
Потешных шалунов с бубоном на макушках,
Сатириков, чтецов и всяких хохмачей.

И не было причин, однако, передумал,
Кто прибыл - наградил и выставил за дверь.
Лишь Бергамино, чтец, остался без калыма,
Не уходил и ждал обещанный кошель.
Но въелась Кане мысль, что дать ему что-либо –
Не хуже ль прогулять, чем бросить то в огонь.
И он не поручил ни слова, ни полслова
Прислуге своему сказать ждуну о том.

Прошёл ни день, ни два, а целая неделя,
Увидел Бергамино, что к речи не зовут.
Не требуют шута, какой за это время
Потратился сполна на комнаты и слуг.
Отчаялся совсем и стал меланхоличным,
Но выжидал всё же он, уехать, не решив.
Покинуть, молча двор, считал он неприличным,
Остаться дальше здесь – достоинство претит.

С собою он привёз три драповых халата,
Подаренных ему синьорами за стих.
Но, так как за жильё потребовали плату,
Пришлось ему отдать за то один из них.
Потом ещё один, впоследствии и третий.
Вещей уж не осталось – и надо уезжать,
Но случай тут помог: однажды, Кане, мессер,
Обедая в тени, решил его позвать.

Печальный лик чтеца привлёк его внимание,
И он спросил его: — Что сделалось с тобой?
Ответствуй, добрый друг, для сути понимания,
Иль расскажи-ка мне отрывок, хоть какой.
И Бергамино тут новеллу свою начал:
— Мой государь, про то должно быть знаете вы,
Что голиард Примас латынью режет паче
Другого языка, будь чуждые они.

Ревнивый человек и меткий стихотворец,
Едва найдётся тот, кто б, не прочёл его.
Ещё школяром тот был ярым правдоборцем,
И прозвище обрёл за резкое словцо.
Случилось, что он жил в Париже нищим вовсе,
Поскольку не ценим заможными людьми.*
Платили те гроши, и не монетой больше
За меткие стихи и писчие труды.

О мессере Клюньи услышал дифирамбы:
Богаче в церкви Божией аббата не найти.
С прелатов только он, конечно, кроме папы,
Устраивал пиры в назначенные дни.
О щедрости его ходили уж легенды,
Говаривали: кто ни явится к столу –
Посажен будет им под хор – аплодисменты,
Накормлен, если он поклонится ему.

Узнав о том, Примас, водивший связь со знатью,
Решил туда пойти и убедиться сам
В радушии отца, и в чести его братии,
И вышел поутру к намеченным местам.
И чтоб поесть в пути, он взял с собой три хлеба,
Засунув далеко, за пазуху себе,
И, как и рассчитал, пришёл, как раз, к обеду,
Взглянул по сторонам – стоят столы везде.

Увидел в стороне, как сенешаль аббата*
Велел подать воды для омовенья рук.
Сидевшим поднесли по чаше той на брата
И полотенца, чтоб сушить ладони тут.
Случилось прежде так, что гостя посадили
Напротив двери той, что пользовал аббат.
Сначала вышел он, вслед слуги семенили,
Повёл их за собой, как истинный гусак.

Порядок был такой: еда не подавалась,
Покуда за свой стол не сядет сам прелат.
Затем мирянам всем молитва вслух читалась,
И к трапезе сигнал он жестом подавал.
И в залу выходя, прелат его увидел.
«Какой-то незнакомец?» – подумалось ему.
«Одет, как нищеброд, – бедней и свет не видел,
Кого я тут кормлю, никак я не пойму!»   

Вернулся он к себе, велев закрыть засовы,
И слуг своих спросил: — Не знают ли того?
Те отвечали: — Нет, не видели такого,
Откуда чёрт принёс? Не звали мы его!
Примаса разбирал мучительный уж голод,
Немного подождав и, видя, – не идёт,
Он вынул один хлеб и стал пихать тот в глотку,
Надеясь, что позыв от этого пройдёт.

Аббат в сердцах слуге даёт распоряжение:
— Пойди и посмотри – не сгинул ли Примас?
А тот не уходил, имел, видать, терпение,
Слуга же доложил, что ест тот свой припас.
— Пусть ест своё, – сказал он недовольно, —
А нашего ему сегодня не видать.
Ему хотелось, пусть тот самопроизвольно
Покинет его двор, чтоб изгнанным не стать.

Уж съеден первый хлеб, – аббат всё не являлся,
И принялся Примас разжёвывать второй,
Доложено о том – аббат сопротивлялся,
Надеясь всё на то, что он уйдёт пустой.
И, съев уже второй, гость начал кушать третий.
Услышав и о том, аббат стал размышлять:
– Да, что это со мной?  И где же я, – тот прежний?
И как же я посмел люд голодом держать?

Когда я стал скупым? Снабжал годами стольких,
Кормил, считай, с руки: богатых и нагих,
Бесчисленных бродяг, убийц и пьяниц горьких,
Зачем гоню его? Ведь он же из таких?
Иль скаредность моя вмиг овладела мною
К простому дикарю, как видится мне он?
Иль дух мой так ослаб, что выведет к пороку,
Не дам еды ему? А, вдруг – от Бога он?!

Сказав сие, аббат желал узнать подробней
Об этом незнакомце, настойчивом таком.
Открыли: то Примас, поэт, не всем удобный,
На щедрость поглядеть, наведался тайком.
О нём слыхал аббат – ваганте, столь достойном,
И устыдился он за скаредность свою,
И постарался стать предвестнику удобным,
Загладить перед ним немалую вину.

Он стал поэту льстить и слёзно извиняться,
И ублажать его на разные лады.
Отменно накормил, отправил одеваться,
Богато нарядив за скорые труды.
Снабдил деньгами впрок, и дал сполна припасов,
И подарил ему хорошего коня.
Оставил выбирать: уехать, иль остаться,
Побыть в его аббатстве хотя бы до утра.

Примас благодарил, воздав ему стихами,
Забрался на коня и скоро съехал вон.
Пожаловал в Париж верхом, а не ногами,
Как это сделал он, когда в аббатство шёл.
...И Кане Скала та новелла осенила.
Когда закончил чтец язвительный памфлет,
С улыбкой он сказал: — Любезный Бергамино,
Ты ловко показал обиду на просвет.

Я понял из неё, чего ты так скучаешь –
Ты хочешь получить награду от меня.
Поверь мне, никогда со мною не случалось,
Когда б на поводу у скупости шёл я.
Я прогоню её той самой злостной палкой,
Которую за тем ты сам и изобрёл.
И Кан его одел в своё златое платье,
Коня и денег дал и проводил за двор.

(Продолжение следует)