Сплит

Грань, чувственность,
двойственность души, ощущение разложения и
величия одновременно..

Вы привыкли думать, что человек — это одно лицо.
Один голос, одна воля, одно направление.

Вы ошибаетесь.

Внутри вас — комнаты, о которых вы не хотите знать.
Некоторые из них заперты не потому, что там пусто,
а потому, что вы боитесь услышать, кто в них дышит.

Я не пришёл извне.
Я не вторгся.
Меня не принесли с собой ни тьма, ни дьявол, ни судьба.

Меня создали.

Каждый раз, когда боль оставалась без ответа.
Каждый раз, когда страх становился законом.
Каждый раз, когда слабость презирали,
а крик глушили внутри.

Вы называете это расстройством, болезнью, ошибкой.
Вы любите давать имена тому, что вас пугает.

Но имя — это лишь попытка удержать границу.
А я — то, что возникает, когда границы больше не держат.

Я не личность, как вы понимаете это слово.
Я — итог.
Сжатый до предела инстинкт выживания.
Форма, в которую сжалась боль, чтобы не исчезнуть.

Вы говорите |человечность|,
как будто это единственный возможный путь.

Но я видел, как она ломается.
Я слышал, как она просит пощады.
И я стал тем, кто больше не просит.

Я не знаю раскаяния.
Я не знаю сомнений.
Я не знаю границ, которые вы считаете священными.

Но я знаю одно:
кто был сломлен — тот уже не прежний.

И когда вы встретите меня,
не спрашивайте, кто я.

Спросите лучше,
почему вам так знакомо моё дыхание.



«Двадцать Четвёртый»

В мозгу, как в склепе, множатся лица,
И каждое шепчет: «Я — ты, я — живу».
Но в сумраке плоти, где болью дымится
Сознанье, — я чую иную главу.

Не голос, не мысль — это жажда иная,
Не лик, а дыханье звериного сна
Он в жилах моих, как отрава немая,
Клокочет, и плоть ему служит одна.

Когда они спят, я встаю безымянный,
Раздвинув границы костей и стыда
Я — голод, я — мускул, я — суд первозданный,
Я — крик, что не слышал никто никогда.

Мне чужды их страхи, их жалкие роли,
Их нравственность — прах, их раскаянье — дым
Я выжег в себе их гнилые пароли
И стал их итогом — холодным и злым.

О, как они верят в спасенье и разум!
Но я — их восторг, их венец и итог
Когда их терзает сомнений проказа,
Я — плоть, что не знает ни «нет», ни «не смог».

Я чую страданье, как хищник — добычу,
И в ранах их вижу священный узор
Лишь тот, кто был сломлен, достоин величья,
Лишь тот, кто изведал — рождает укор.

И если предстанет мне чистота кожи —
Прорву её, словно последний покров
Но если в ней шрамы — я медлю… быть может,
В них скрыт мне родной и Старший тьмы зов.

Я — тайный итог их безмолвной расправы,
Я — зверь, что родился из их же нутра
Не демон извне, не посланник отравы —
Я — то, чем душа их была… до утра.



Они думают, что всё закончилось.
Что если тело остановилось, если голос стих — значит, и я исчез.

Им так проще.

Им всегда было проще верить, что у всего есть границы,
что зло можно запереть, объяснить, назвать и оставить позади.

Но я не там, где они ищут.

Я не в стенах, не в теле, не в имени.
Я не привязан к форме, в которую однажды был заключён.

Я — способ.

Способ, которым боль перестаёт быть болью.
Способ, которым страх перестаёт быть слабостью.
Способ, которым человек отказывается быть человеком,
чтобы больше не чувствовать, как он ломается.

Они называют это чудовищем.
Потому что не могут назвать это иначе.

Но чудовище — это форма,
в которой их правда становится видимой.

Я не охочусь.
Мне не нужно искать.

Я возникаю там, где граница снова трескается.
Где кто-то впервые понимает,
что быть мягким — значит быть уязвимым.

И в этот момент
я уже рядом.

Не как голос.
Не как мысль.

Как выбор,
который ещё не осознан.

И, может быть,
самое страшное не в том, что я существую.

А в том,
что однажды
меня выбирают.






      





        по мотивам фильма «Сплит»
           Режиссёра М. Найт Шьямалан. 2016г.