Смертельная грань

Сперва была лишь пустота. Но стоило мне зазеваться —
уже не тишина, а речь, которую не удержать.
Я сросся со смертельной гранью: ни дня, чтоб ей не пропитаться,
и до сих пор меня умеет этот ужас обмирать.

В глубинных трипах, где вода черна, как провал подреберья,
я умирал на сто ладов: под колесом, в полёте с крыш.
Думал — хоть так перечеркнуть. Но всё же выпал из доверья,
рассыпался в ноль бытия, в немой, ничем не занят тыл.

Чтоб возвратиться, нужен был не срок — бескрайнее терпенье,
чтоб мир и собственное «я» склепать из пепла и огня.

Послушай, Никита: всегда ты один. Любые сближенья —
лишь тени, которым ты душу вдохнул, заслоняясь от дня.
В чужих отражается только твоё — этот фокус я понял.
Но страх не становится меньше — напротив, всё больше и чище.

Я чувствую, как по извилинам мозга бегут электричеством
мурашки. Всё заново. Словно впервые стою над могилой.
Над бабушкой. В гробу. И нет ничего. Этот холодный, безжизненный воск —
не тот, что когда-то входила в широкополой шляпе, роскошная, в летнюю силу,
и кухня плыла кружевами. Так, кажется, говорят мужики о красивых.

А деда сжирала клетка. Лежал. Я решил: это тело — не он.
Тот, статный, в панаме, остался внутри, где-то в сумраке тесном.
Хотя даже Шмелёва не открывал.

А ты мне однажды:
«Что взять с Никиты? Ему рефлексировать смерть — как по лбу деревянным».

Лежу. Пять утра. Сон ни в зуб ногой.
А ночь — это множество глаз. В них тону.
«Вам надо пройти обследованье», — вчера обронила врач. В который уж раз.
Бахилы на сорок шестой не налезут. Как будто бинты на рану.

Ну, жизнь — анекдот или бросок монеты?
Смерть — антипод? Или тот же антидот, только без капли спасенья?

Врача всё нет. Начинается трясучка.
Отвлечься. Телефон. Опять где-то горы тел.
Я их не знаю. Как можно испытывать чувства,
когда между нами — экран и чужой предел?

Глупо, наверное. Разве мы не должны сообща
этот удушливый запах тлена вытравливать из жил?
Впрочем, кому и зачем — эти «должны»? Ни душа,
ни закон не предписывал. Каждый лишь то, что решил.

В сущности, от убийства отделяет нас тонкая грань
бумаги с печатью и чувства моральной правоты.
Там можно зарезать курицу, там — пса, а там — человека.
А чувство — найди аргумент, и оно твоё, хоть насквозь пустота.

За дверью — каблук. Симпатичная медсестра.
Звук, как зацепка за явь, чтобы в бездну не рухнуть.
Никита, всё та же игра. До свидания.
Или до утра.

Это экзистенциально-психологическая исповедь