18

18

Дарья Михайловна вошла в гостиную. У Георгия Васильевича отвисла челюсть. На ней было сильно приталенное бордовое платье, выше колен, с глубоким декольте на груди, белый фартук, белый чепец и остроносые красные туфли на высокой шпильке. Но самое поразительное было на лице. Левая сторона лица была покрыта золой и выглядела не болезненно даже, а смертельно. Правая же сторона полыхала здоровым, молодецким румянцем.
- Стоп, стоп, стоп! Лицо да – гениальная находка… платье, фартук, чепец в допуске, но туфли… тогда не шили таких туфлей…
- Кто знает, какие шили тогда туфли… зато они меня сильно молодят…
- Пожалуй, да – для молодой Инезы подходит, а старая Лаура всё равно лежит под одеялом…

Публика собралась. Пришлось поставить ещё один стул. К радости руководителя театра, Надежда Охрипцева привела свою двоюродную сестру Людмилу Чернышову, которая работала воспитательницей в детском саду, и в народе слыла очень интеллигентной и культурной.
Пахло недорогой парфюмерией. Косметика и наряды в границах сельской эстетики.

Валерий Петрович Охрипцев перещеголял всех. Он пришёл в галстуке с олимпийской символикой 1980 года. Его гладко выбритое лицо выражало галантность и полное понимание происходящего. Георгия Васильевича, уже вошедшего в роль Дона Гуана и накрытого капюшоном, он поприветствовал крепким рукопожатием, от чего тот сморщился и пафосно произнёс:
- О, тяжело пожатье каменной десницы! Оставь меня, пусти – пусти мне руку…
Все рассмеялись. Инезе-Лауре олимпийский рыцарь страстно поцеловал кисточку и мягко произнёс:
- Синьорина, вы очаровательны…
- Валера, я тебя не узнаю… – Дарья Михайловна так смутилась, что, казалось, даже зола покраснела…
- А что, Дашенька, не взять ли нам его в свою труппу?..
- Я не против… но это уже будет не семейный, а многосемейный театр…

Режиссёр-постановщик посмотрел на часы.
- Друзья мои, пора начинать! Поднимайтесь в театральную комнату, там открыто, мягко звучит музыка… Валера, ты любишь джаз?
- Обожаю…
- Отлично… рассаживайтесь… согласно купленным билетам… шутка…
- А-ха-ха-ха…
- А что, я могу поработать на кассе…
- Об этом потом поговорим – пора начинать… ступайте, мы явимся через минуту…

Прошло минут пять, или семь.
Дарья Михайловна не выдержала:
- Ну, всё, хватит… неудобно уже… пойдём…
- Погоди, сейчас Валерка хлопать начнёт.
И правда, раздались одинокие хлопки, и тут же к ним присоединились другие.
- Вот теперь пора… Пауза, Дашенька, – верх актёрского мастерства!

Супруги-актёры встали перед закрытым занавесом. Поклонились публике. Георгий Васильевич повёл представление.
- Итак, друзья, мы вам покажем пьесу, в стихах, которая называется «Дон Гуан – много лет спустя»…
- По Пушкину что ли? – Охрипцев отчего-то ёрзал на стуле.
- Нет, у нас свой автор… – двойственно улыбнулась Лаура-Инеза.
- Кто?
- Вот он, перед вами…
Гуан Человаров скромно опустил глаза.

Охрипцев вскочил с места.
- Жора, ты поэт?!. Это уже второй удар по нашей дружбе!!!
- Сядь! – прошипела Надежда и потянула мужа за галстук.

Георгий Васильевич продолжил. Открыл занавес.
- Ни хрена себе! – воскликнул Погонышев, искусный чучельник и краснодеревщик, поражённый декорациями.

Взору публики предстала следующая картина: на фоне зелёных холмов и виноградников Андалусии, угадывались очертания древнего замка… слева стояла ещё живая берёзка, справа осинка…
- Тише ты, кабанщик! – Светлана толкнула мужа в бок.

Охрипцев и тут не выдержал.
- Надо было вербу поставить – сегодня же Вербное воскресенье!
- Да гадский же потрох – мы кого будем слушать, вас, алкаши несчастные, или артистов! – открыто возмутилась Надежда. – Знала бы, что ты такой осёл, ни в жисть бы не пошла!

Дарья Михайловна скрылась за складками левых штор, за берёзкой. Там же ждала своего часа и сложенная раскладушка.
Георгий Васильевич взял посох, который стоял за осинкой и, шагая на месте, начал спектакль.
Но перед тем, как произнести первое слово по тексту, пристально посмотрел на Охрипцева.
- Валера, ты не забыл?
- Что, Жора?.. а, понял, понял… не волнуйся, всё будет волшебно…

Надо сразу отметить, Георгий Васильевич, как сам он счёл, применил ультраэкстрагениальный приём – он не стал ориентироваться на Высоцкого и Куравлёва в картине Швейцера, его Дон Гуан высокий и сухой, подобен Дон Кихоту, а Лепорелло маленький, кругленький, как Санчо Панса. Поэтому, когда он играл Гуана, то смотрел влево и вниз, а когда Лепорелло – чуть приседал и косил глаза вправо и вверх.

                Действие первое

Два брата во Христе Гуан и Лепорелло
Из Иерусалима возвращаются на родину,
В благословенную обитель…

Публика замерла. Всё шло хорошо. Человаров поймал кураж. Он словно вышел в открытый космос и летел, летел, летел…

Долетев до второго действия, он объявил его и открыл занавес. Дарья Михайловна лежала на раскладушке зольной стороной лица к публике.
- Боже мой, что с ней? – прошептала Светлана.
- Она в образе, деревня… – пояснил муж.

Второе действие завершилось. Довольный, и собой и женой, Человаров закрыл занавес.
- Жора, пора антракт делать! – выкрикнул Охрипцев.
Погонышев поддержал.
- Да, хорошо бы пивка… я леща принёс копчёного – сеструха угостила… у них экспедитор в Астрахань ездил, привёз…

От леща исходил такой аромат, что не вкусить его под холодное пиво было бы в высшей степени не простительно. И Человаров вкусил. И все вкусили.

- Знаешь, Жора, что я хочу тебе сказать… – начал Охрипцев, нацелившись налить себе второй бокал.
Жена резко отдёрнула его руку.
- Потом скажешь, иначе, боюсь, мы не досмотрим представление до конца…
- Нет, Надя, можешь меня зарезать – вот нож, но я всё же скажу… Люди, я призываю вас – оцените момент!.. мы стали свидетелями неординарного события, исторического события – на наших глазах родился гений… я бы даже сказал, гений широкого профиля…
- Валера, да ты блестящий гладиатор! – Погонышев удивлённо развёл и потряс, сверкающими рыбьим жиром, руками.
- Оратор. – поправил Человаров.
- Не перебивайте!.. У нас теперь есть свой местный Чехов… а может и Пушкин, и, даже, Шекспир… не говоря уже о Станиславском, Шаляпине и других…
- А причём тут Шаляпин? Он не поёт… или ты ещё и поёшь, Жора?..
- Не перебивай, Паша, сказано же тебе!.. ну вот с мысли сбил… короче, когда ты, Жора, помрёшь, мы с Пашей собственными руками сделаем и установим тебе памятник…
- Где?
- На перекрёстке, напротив бывшего магазина…
- Однозначно! Отличное место… – подтвердил Погонышев. – И меморальную доску к дому прикрутим…
- Мемориальную, Паша…
- Да, мемориальную… извините, язык плохо слушается… водочки бы – для свободы красноречия... грамм пятьдесят, не больше… с пивком оно бы хорошо расправило…

Такой оценкой и перспективой Человаров был польщён, но испугался последних слов кабаньера – если его ублажить, то и Охрипцев заведётся, и тогда уже будет не до спектакля. Тихим, слегка дрожащим голосом он прервал прения.
- Всё, ребята, антракт окончен… и больше отвлекаться не будем… прошу всех в зал…

Распахнул занавес и представление потекло дальше:

                Действие третье

Служанка открывает ворота…
Монах врывается, как ветер…
Хотя седой уж весь, и сморщенный, как простыня,
Которую долго стирали и сильно отжали…

     Гуан:
Но отчего так долго?
Как она?
Жива ли?

     Служанка:
Да, жива… Но умирает…
И ей тревожиться нельзя…
Желает исповедаться хозяйка…

     Гуан:
А ты, я вижу, черноглаза… мила, плутовка…
Как зовут?
(а про себя)
Но что это со мною, право?
Как будто вновь я дерзкий кавалер –
Готов за первой встречной волочиться…

     Служанка:
Инеза я. Но вам монахам подобает
Держаться в стороне от девичьей красы…

     Гуан:
А ну-ка повтори! Я не ослышался? Инеза?

     Служанка:
Да, Инеза.
Меня назвали так в честь матери моей,
Замученной каким-то Дон Гуаном…

     Гуан:
И чем же он её замучил?

     Служанка:
Она любила его сильно… Тосковала…
И руки наложила на себя,
Едва на свет я появилась…

     Гуан:
О, Господи! Какое искушенье…
И мученье… Неужто зря ходил в Иерусалим
И гроб Твой, Господи, напрасно лобызал я…
Иль солнце нынче столь активно? Не пойму…

     Служанка:
Что Вы сказали?

     Гуан:
Себе я это.

     Служанка:
Я проведу Вас, следуйте за мной.

     Гуан:
Я сам… Здесь всё как прежде…
Если бы ты знала –
Здесь каждая ступенька мне родня…

                Действие четвёртое

Гуан вошёл, откинул капюшон,
Луара поднялась на локтях
И смотрит на него, широкими глазами…

     Лаура:
Повеса, ты?!..

     Гуан:
О, да, Лаура, это я!

     Лаура:
Зачем пришёл? Не видишь, умираю…
(упала на подушку, глаза закрыла, слёзы
стекают на виски, и желваки
под тонкой кожею играют нервно…)

     Гуан:
Ты исповедаться хотела…

     Лаура:
Кому угодно, только не тебе.

     Гуан:
Как видно, не простила…

     Лаура:
Уйди, убийца, с глаз моих подальше!

     Гуан:
Будь милосердна, отпусти…
Господь так учит…

     Лаура:
Что? Бога вспомнил? Богомолец…
А помнишь ли, скотина, как лежал здесь
С рукой раздробленной, с пробитою башкой…
И я ходила за тобой… стирала, мыла…
В надежде сглатывала гной…
А ты, исчадье адское, бесовское отродье,
Едва поднялся, сразу к Доне Анне…
На ней женился, гад, а, не на мне…

     Гуан:
Она при родах умерла…
Лаура, сжалься…

     Лаура:
Я всё простила бы… Но ты же, сволочь,
В монахи умыкнул… и даже
Не соизволил, демон, объясниться,
И попрощаться не зашёл…

     Гуан:
Прости, прости Лаура…

     Лаура:
Не прощу!

     Гуан:
Но как, скажи, я мог жениться на тебе?
Ведь ты была под стать мне – дьяволица…
Ты ж принимала всех тут без разбору…
С такими время проводить приятно, да,
Но в жёны не берут таких…
Или не знаешь?
Как, если бы у нас родились дети,
Ты б воспитала их?
Каким примером от себя?
И я хорош был… нету оправданья…
Какое мы бы им наследство дали?
Разумеешь?

     Лаура:
Каким речам ты научился у монахов…
А раньше так не рассуждал –
Чуть что и сразу в сердце шпагу…
Ты хоть считал проколотых тобою?
Дон Карлос был со мной любезен
И взял бы в жёны может быть меня,
Но ты его зарезал, как ягнёнка…
И где?

     Гуан:
Он сам на шпагу напросился…
Я не хотел… Господь свидетель…

     Лаура:
Уйди, уйди… Дай умереть спокойно…

     Гуан:
Нет, не уйду! Меня ты знаешь –
Настойчив я до смерти, и упрям…
Да, в монастырь ушли мы с Лепорелло,
И там я многое постиг и передумал…
Мне дали послушанье по заслугам:
Отхожие места блюсти… и…

     Лаура:
И поделом тебе… Я слышать не желаю
О подвигах монашеских твоих…
Я умереть желаю в тишине.
Ступай, ступай своей дорогой.
Иль не насытился ещё ты кровью?

     Гуан:
Лаура, сжалься надо мною…
Былого не вернёшь, и ход событий не изменишь,
А умирать с тяжёлым сердцем
Страшно…
(падает на колени, целует руки, шепчет о любви,
вспоминает лучшее, из их былого мимолётного счастья,
раскаивается во всех своих грехах,
громко, со слезами, призывает на помощь Бога…)

                Действие пятое

Гуан приходит на кладбище…
Его встречает верный брат-слуга…

     Лепорелло:
Ну, как, добился своего?
Простила?

     Гуан:
Простила…
Но не сразу…
И исповедалась…
И отошла…

     Лепорелло:
И слава Богу… 
Что ж, уходим.
Признаться, я соскучился по келии моей…
А ты?

     Гуан:
И я, но прежде…

     Лепорелло:
Что ещё?

     Гуан:
К могиле Доны Анны подойду…

Дарья Михайловна выглянула из своего укрытия и подошла к мужу. Финальная пауза и поклон.

- Браво! – выкрикнул Охрипцев и горячо захлопал в ладоши.
И все захлопали.

Обмывание премьеры прошло в лучших традициях народных гуляний. Мужчины пустились в разнос. Людмила Чернышова ушла сразу после шампанского, сказав, что ей завтра на работу, к детям. Остальные женщины стайкой держались чуть в стороне, ожидая неизбежного финала, когда придётся волоком растаскивать мужей по кроватям.
- Наливай! – в очередной раз выкрикнул Охрипцев.
- Больше ничего нет… – виновато пробурчал Человаров.
- Как ничего нет? Ты в своём уме – такое событие!
- Так ничего нет… культура, Валерик, предполагает меру во всём…
- К чёрту меру, к чёрту культуру! Я знаю, у вас всегда есть медицинский спирт, тащи сюда!!
- Это НЗ, на случай болезни, или что-то протереть, обезжирить…

Погонышев смотрел на друзей вытаращенными глазами.
- Вы чо, с дуба рухнули? Какой, нахрен спирт, когда у меня есть прекрасный самогон! Щас схожу, принесу…
И сходил, и принёс.

Человаров проснулся. Посмотрел на часы. Было около четырёх утра. Голова гудела, во рту словно кошки нагадили.

Чрезмерное употребление алкоголя ускоряет старение человеческого организма, омрачает и сморщивает душу, заражает ум апатией.

Георгий Васильевич поднялся, прошёл в гостиную, попил томатного сока, взял телефон и стал просматривать отснятый материал.

В принципе, он был доволен и постановкой в целом, и работой актёров в частности. Однако, выходить на широкую публику ему расхотелось категорически. Ему живо представились все мытарства и жертвы этого пути. И продолжать бултыхаться в этой жалкой комнатушке он уже не находил смысла.
Какая Москва? – думал он, – Какие гастроли? Возраст уже не тот – всё надо делать вовремя. Забор бы поправить, дровяник новый поставить, поликарбонат на теплице поменять… и вообще, пожить уже без феерических затей…
.
.
.
(на пожелания и обещания литературных персонажей автор гарантии не даёт, ибо сам он пребывает в режиме полной импровизации и просто, беззаветно любит своих героев, которые живут, благодаря ему, разнообразно и весело)


05.04.2026