Банкет

Банкет хозяев-близнецов,
один из них владыка снов.
Версаль уж ждёт дрогих гостей
и их изысканных вестей.
Столы дубовые, все в ряд
и буйство редкостных услад.
Паркет сиял, ножи скрипят.
Ворота распахнулись в ад.

Порог в дворец переступив,
зеркальный блеск подошв слепил,
и ровный ряд, как снег зубов,
представил первого без слов.
Дворецкий руку предложил
«Месье, пардон» и «Сир, мерси».
Плясал вокруг, учтиво льстя
под дудку гостя-короля.
Он был высок в своих кругах,
хорош собой, аристократ.
Есть убежденье у того,
что нет на свете никого,
кто будет лучше чем он сам.
В любом другом найдёт изъян.
С насмешкой мерил бедняков
и даже высший склад умов
не признавал ни в кою
степь.
Жил раньше в городе Марсель.
Когда двадцатый год пошёл,
он всю семью назвал скотом.
Собой довольный, упиваясь,
раздутым эго, что нет края,
провозгласился сам «царём».
«Целуйте ноги и с вином
встречайте до земли кланЯсь».
Закон не чтил, себе же власть.
И вот был случай год назад,
дитё чужое без преград
избил, за то, что паренёк
найти дорогу не помог.
А по пути сюда пока
везли Гордыню кучера,
не раз харкнул он тем в лицо,
мол «Вы для мира есть клеймо».
Таков был первый гость банкета.
Ждал терпеливо у фуршета
он остальных своих друзей.
Вот гул снаружи, кто теперь?

Второй зашёл ехидно скалясь.
Встречайте, гостя. Имя - Зависть.
Худой, примерно средних лет,
хромал, причиной был секрет.
Костыль с собой везде таскал
и ядом в каждого плескал,
кто счастлив был, удачлив, смел
для тех он смерти лишь хотел.
Здесь повесть-правда такова:
у Зависти была сестра -
на вид точь в точь как Афродита,
изящный стан и ум здесь слиты.
В неё влюбился знатный муж,
он клялся в вечности всех чувств
и руку сердца протянув ,
ей предложил совместный путь.
Итог, счастливый долгий брак
их ждал, но вот явился враг.
Родная кровь предать решила
и жениха сестры убила.
В ту ночь был ливень и гроза,
в ноге кинжал и кровь лила.
Мертвец воткнул с последним вздохом,
чтоб хромота была уроком,
тому, кто преступил черту,
и умер он в то рандеву.
Увидев утром всю картину,
сестра от горя гильотину
всё ищет, не найдёт…
С ума сошла, как выстрел в спину
ей было в тягость жить. Решила,
что в мир иной уйдёт.
Так вновь сердца любви скрепились,
но Зависть с этим не смирилась
и по сей день, чья жизнь красива,
тех ждёт трагедия Шекспира.

Два визитёра у окна,
держа бокал из серебра,
без угрызений совести
рассказывают повести.
Звон колокольцев впереди
дал знак, что новый гость в пути.
Колонны и лепнина,
всё здание застыло.
Дворецкий весь дрожит -
«Ох, страшен третий сир».

Ходьба, как марш стальных станков
и лязг игольчатых штыков.
Костюм, осанка на парад,
у гостя был суровый взгляд.
Прилизан, выбрит, он педант -
прилежный вид его стандарт.
Дворецкий руку протянул,
вот миг, взорвался, словно бунт
народа века Просвещенья.
Кричать он начал, и в мгновенье
всех страх внутри сковал.
Гость будто молнии метал.
Сомнений нет - пред нами Зевс,
но ныне звали его Гнев,
что ярость не скрывал.
Его история о том,
как в детстве будучи юнцом
в порыве страшной злости
переломал всем кости.
В тот злополучный летний день
ребёнок милый средь семей
считался всех прилежней —
блистал умом и честью.
Игра невинная была
среди ребят того двора,
любимец партию “отдал”
и начался такой скандал.
Ровесник юных игроков
избил бездумно, а потом
себя же покалечил,
чтоб успокоить нечесть.
Полвека с тех времён прошло,
но не ушло всё это зло
из господина Гнева.
Служить решил, майором стал,
но чуть бы что и расстрелял.
В крови его манжеты
с времён игры в то лето.

В банкетном зале село трое,
и музыканты вышли строем.
Квартеты Гайдна зазвучали,
Гнев и Гордыня созерцали
искусства высшего творенья,
а Зависть даже без стесненья
проклятья сыпала в таланты
со слепотою Иоланты.

В парадной грохот прозвучал,
ввалился под гавот амбал.
Заплывший жиром, с нетерпеньем
пополз к столам для угощенья.
Приличья позабыв. Нахал,
что поподя в себя пихал,
и брюхо сквозь костюм полнело -
по швам пиджак пошёл и тело.
А начиналось то с того,
как баловАли все дитё.
С пелёнок пичкали сластями
младенца с алыми губами.
Ему бы в няньки Диогена,
чтоб не срамил своё же чрево,
не рос среди одних угодий
и знал заведомо в природе,
что мера есть во всём.
Вестись на чьи-то искушенья,
нужда в еде, как в потребленьи
абсурднее всего.
И вот здоровый, взрослый лоб,
не просто свин, ещё и жлоб,
косясь на Гнев и Зависть,
куски гребёт, как барин,
чтоб, боже мой, никто другой
худой коварною рукой
не посягнул, назвав своей.
Хранит еду, как мавзолей.
Летят в ту бездну канапе,
яиц куски, не Фаберже.
Казалось нет уж места
для нового присеста.

За другом тихо наблюдая,
с задором порции считая,
хохочет трио в стороне
под звуки песенок Форе.

Прервавший вздохом этот фарс,
был до смерти другим не рад,
и равнодушный лик твердил
«мне сей банкет совсем не мил».
Сутул, без галстука и стрелок,
помятый лацкан. Он бесцельно
глазами утварь обошёл,
сел у камина и вино
уныло начал попивать,
разлад внутри им заливать.
Когда-то горя тот не знал,
но заболела вдруг маман.
В мученьях умирала долго,
оставив без любви ребёнка.
И не забыв плиту и гроб,
в хоромах пролежал не год.
Не два, не три - с десяток боле!
Уже не помнив, как на воле,
как солнце слепит, как земля
благоухает от дождя.
Поверить сложно, что давно
его зывали добряком.
В приютах чтили и всегда
сироты с радостью крича,
встречали добродетеля:
«Мы ждали вас, спасителя!».
Потухло рвение души,
предтечьем этого, увы,
была семьи трагедия —
проклятье на столетия.
Забыл народ его лицо,
когда не видели того
в стенАх домов разрушенных,
где голодала дюжина.
Ребята без гроша в кармане
его Унынием прозвали.

Теперь стояли впятером
над ярким, брызжущим огнём.
Речами полными сатиры
чужие обсуждали спины.
Отвлёк их звон хрустальной люстры,
сквозняк прервал струю
из сгустка пылких изречений
и едких самых мнений.

Шагнул подлец с ухмылкой хитрой.
Богаче всех, оно и видно —
рубины пёрсты украшали,
часы карманные сверкали,
пенсне с оправой золотой
кричали: «Мой кошель с лихвой
денье заполнен до избытка,
но не бывает лишних слитков».
Играет вечно в преферанс,
известный шулер, но без карт.
Второе имя - лихоимство.
Живёт, творя везде бесчинства.
Он всем известный прокурор,
хотя на деле гнусный вор.
Убийцу тихо покрывал,
ведь тот монету дал в карман.
А то, что после этот тип
троих у дома зарубил,
не волновало богача,
«пусть будет Бог ему судья».
Казну чужую чистил смело,
и вновь замяли это дело.
А будь в отчётах жизни смета,
погибла бы Антуанетта.
Себя виновным не считал,
«кто хочет жить, того и бал».
Так говорил он сам себе,
чтоб отбелить всю чернь в душе.
«Эй, Жадность», — Гнев его позвал,
чтоб разговор тот поддержал,
пока седьмого ждут толпой,
развеять воздух болтовней.

С вальяжным пафосом идя,
и извиваясь, как змея.
Уж вычурно прелестный,
как Ганимед для Зевса.
Черты прекрасны, что соблазн
в объятья пасть здесь и сейчас
велик и непомерен,
как красота ущелий.
Кудрявый волос золотой
и нос с горбинкою живой -
богоподобен сей анфас
для наблюдавших это глаз.
Пытался каждой угодить,
чтоб пылкой страстью окружить.
С корыстью, с мерзкой целью
дурманил разум скверной.
Все думы были лишь о том,
как сладостратьем ночью-днём,
сольётся с грязью по телам.
С горящей пылкостью ушам,
шептал любые небылицы,
чтоб плыть с покорною девицей.
Влечённо внешностью маня
к себе любого простака.
И с вожделеньем наслаждаясь
моментом близости без края,
не знал конца своим утехам.
Вот так он жил. Считал потехой,
что может каждого сломать
и подчинить, и обуздать.
Поклонники его искали:
«Ах, где же Похоть?». Рассуждали,
кого тот выберет на вечер
для развлечений и беспечий.

Ура! Собрался весь народ -
семь дорогих гостей. И вот
зашёл хозяин в зал банкета.
Владыка снов, не знавший света.
Пещеру редко покидая
и реку Лету наблюдая,
годами мак свой собирал,
чтоб выйти в мир на этот бал,
и наградить Грехи покоем.
Гипнос всех усыпил, и вскоре
на сцену вышел брат-близнец.
Смертельный бог, пугавший всех.
Не церемонясь, властно тот
забрал семь душ гостей-Грехов,
и сны чудесные смотря,
банкет покинули друзья.

Упали на пол канделябры,
огонь разбушевался знатно.
Горит резной буфет, а стены
своими бра пылают гневно.
Всё тлеют красные портьеры,
и то богатство интерьера
теперь и след простыл. Дворец,
унёс с собой Грехов венец.
Банкет окончен, ну а братья
с улыбкой и спокойной статью
вернулись в мир Богов и нимф,
в пещеру созерцать Олимп.