Публикация в Золотом руне 7 апреля 2026

Я раскрыла тайну твоего лица…


***

Я раскрыла тайну
твоего лица –
место обитанья
счастья без конца.

Твой суровый профиль
и припухлость век,
сдвинутые брови –
всё моё навек.

Нет над ними нимба
и виски седы...
Но необъяснимы
тайны красоты.

Никогда не брошу,
приколю как брошь.
Мил не по хорошу –
по милу хорош.

Что в тебе люблю я?
Что в тебе нашла?
Как я жизнь былую
без тебя жила?

***

Воду пить с лица любимого               
и хмелеть от красоты.
Невредимым и сухим его
вызволять из той воды.

Ничего в нём не изменится –
не заметит ту струю.
Воду на чужую мельницу
лить, как будто на свою.

На тебя глаза уставила,
будто знала отродясь.
Поглядела и растаяла,
в эту воду превратясь.

***

Ты — то, что мне здесь вместо счастья,               
которого нету давно.
Я рада и маленькой части
того, что мне было дано.

Коварная старость подкралась,
но мне теперь не до неё.
Моя безутешная радость,
счастливое горе моё…

***

Я давно не смотрела в твои глаза,
не касаюсь твоих волос.
Разделяет граница нас, полоса,
всё, что с нами тут не сбылось.

Не заметим подкравшейся в окнах тьмы,
на часах судьбы без пяти...
Слишком длинные книги читаем мы,
слишком долгие к нам пути.

Всё сначала поздно уже начать,
но я, глядя поверх голов,
научилась молчанье твоё читать,
и что прячется между слов.

Это то, что каждый хранит в себе,
ведь мы с разных с тобой планет...
Будем же благодарны за всё судьбе.
У других и такого нет.

***

Не покидай меня, – шептала я,               
хотя я знала, что покину раньше.
Зашью строками рваные края,
но ты, судьба моя, пока не рань же.

Не спрашивайте, плачу отчего...
Жалеть себя – как это некрасиво.
За каждое у Бога ничего
я не устану говорить спасибо.

Я пережду всю эту жесть и муть,
и буду жить, нещадно душу драя,
пока я не пройду весь этот путь
до самого несбыточного рая.

Мне не дано лицо перелепить,
я позабыла, как меня любили,
но буду до беспамятства любить,
чтобы согреться этим и в могиле.

И много-много радостей спустя,
когда я умещусь внутри овала,
придут ко мне, и ластясь, и грустя,
все те, кого когда-то согревала.


Моя немолодость, не сметь...

***

Моя немолодость, не сметь
мечтать, о чём нельзя.
Но ты ещё пока не смерть,
на ниточке вися.

Но ты ещё пока жива,
и плачешь, и поёшь.
И слов нежнейших кружева
пока ещё плетёшь.

А может, я одна из ста
и не чета любой...
Немолодость, некрасота,
но лишь – не нелюбовь.

***

Не нуждаться в прикосновениях,
думать, что нам довольно книг.
Тело милостиво забвение
посылает нам вместо них.

Жить нельзя без еды и воздуха,
нужен хлеб нам и молоко,
без работы нельзя, без отдыха,
а без этого — да легко.

Но как будто на свет рождаемся,
ощущая себя людьми,
и, оказывается, нуждаемся
в невесомых перстах любви.

Словно лёгкое дуновение
освежает прохладой лбы.
Тёплых пальцев прикосновение
на закрытых глазах судьбы.

***

Юных, красивых, поджарых
любим мы на раз-два-три.
Чтобы любили и старых –
что-то должно быть внутри.

Что-то должно быть такое,
чтобы, на возраст забив,
мы бы лишились покоя,
мудрость и свет полюбив.

Чтобы от счастья знобило...
Это не сказка, не миф.
И Соломона любила
видно не зря Суламифь.

В юности все хороши мы,
только душой дикари.
В старости тем дорожим мы,
что согревает внутри.

***

Зачем мне снится, кто мне не был мужем
и никогда ни капли не любил?
Зачем мне снится тот, кто мне не нужен,
но этим сном был поднят из глубин?..

Из памяти, из прошлого завалов,
как будто выплывав со дна морей,
его лицо звало меня, взывало
к далёкой бедной юности моей.

Когда-то мной любимое до боли,
знакомое до чёрточки любой,
развеянное ветром в чистом поле,
растаявшее дымкой голубой…

Я шла куда-то… Утром ночь сменялась,
и ветер развевал мне пальтецо...
А надо мной светилось и смеялось
его зеленоглазое лицо.

Ненужный сон, забудься и развейся,
лети к себе за тридевять морей!
О молодость моя, шути и смейся
над жизнью догоревшею моей…


***
         Ты стол накрыл на шестерых…
                М. Цветаева               


Я Бога будила, который всё дрых.
Но крик посылала в саванну я...
Столы накрываются на шестерых.
Я вечно седьмая, незваная.

Жила бы в столице я или в селе –
со мною не сварится кашица,
седьмая вода буду на киселе
всем тем, кто родными покажутся.

Меня не коснётся семьи благодать.
Тебя не коснутся уста мои.
Но если с обратного края считать –
то я буду первою самою.

Не нужен мне стол и обилие блюд,
не важно мне, чем мне ответится.
Какая мне разница, где я люблю,
когда это в воздухе светится.


На расстоянье телефонной трубки

***

Никто уже не смотрит вслед в окне,
никто на мой звонок уже не выйдет.
Никто не видит маленькой во сне,
никто отныне слёз моих не видит.

Нет рядом ненаглядного лица,
толпится за утратою утрата.
Ни матери, ни мужа, ни отца,
ни бабушки, ни дедушки, ни брата.

Как в детстве: раз-два-три-четыре-пять,
иду искать, хоть где вы — неизвестно.
Я верю, что увижу вас опять,
мне звёздная подмигивает бездна.

Живу пока, тоску в себе топя,
на музыку судьбы кладу слова я.
Я Бога променяла на тебя,
тебе молюсь, взываю, уповаю.

Бог далеко, любимые во мгле,
людские жизни хрупки как скорлупки.
А ты живой и тёплый на земле,
на расстоянье телефонной трубки.

Перехожу незримую межу.
Не вижу глаз, но слышу милый голос.
И трубку с ним так бережно держу,
как будто это нежный гладиолус.

В безлюдье и безрыбье городском
мы встретились, а может быть, столкнулись.
И замок вдруг окажется песком...
Но главное, что мы не разминулись.

***

Как жизни любимых хрупки...
Любить, вопреки гробам.
И нежно склоняться к трубке,
как будто к твоим губам.

Держать её за запястье
и слушать благую весть…
Пока ещё это счастье
у нас с тобой всё же есть.

Мы как капитаны в рубке
бумажного корабля.
А жизней плывут скорлупки
туда, где вдали земля...

Я трубки штурвал сжимаю,
на голоса свет рулю.
Я так тебя обнимаю.
И так лишь тебя люблю.

***

Рука твоя прохладой в зное
коснётся моего плеча ль?
Ты моя жизнь, всё остальное –
боль и печаль, боль и печаль.

Живу негромко и подробно,
плету стихов своих венок,
и лишь к тебе дышу неровно,
когда спешу на твой звонок.

Как бусы, фонари нанижет
на нитку улицы зима,
и на окне твоём напишет
строку из моего письма.

Ты догадаешься, конечно,
что значат эти вензеля,
о чём так нежно и безгрешно
нам шепчут небо и земля.

Я так лелею этот бред свой,
ты за него меня прости.
Любовь — единственное средство
смерть вокруг пальца обвести.


О фильмах и не только


О сериале Анны Меликян «Нежность»

Нужен человек, живой и тёплый,
но мешала дохлая мечта, –
словно запах розы через стёкла –
полевым охапкам не чета.

А вокруг — пустыннее Сахары…
Шла она, где каждый был чужой, –
Золушка, Джульетта, Скарлетт Хара,
бизнесвумен с детскою душой.

Пробивалась острыми локтями,
добывала истину в вине.
Но скакал окольными путями
принц на неуверенном коне.

Взгляд унылый в роговой оправе,
в водолазке прячущийся торс…
Тоже одиночеством отравлен,
без любви и ссохся, и замёрз.

Поняла, что принцем был навряд ли,
с ним её душе не по пути.
Поняла, что нужен ей Рэтт Батлер,
а не Эшли, мать его ети!

И бежит, бежит она вся в красном,
чёрно-белый прорезая тон,
где сожмёт её в объятье страстном
скульптор, принц, её Пигмалион!


О фильме Антона Борматова «Синдром»

Убивaлa всех, кого любила,
кто не так любил её в ответ.
А потом не помнила, что было,
и жила, как будто cмеpти нет.

Каждый, кто её картину мира
искажал и делал не такой –
став мишенью внутреннего тира,
устранялся ласковой рукой.

Идеал любить легко и просто,
всех любимых перевоссоздав,
по желанью, облику и росту,
изменив душевный их состав.

И отец, с балкона что был cбpoшен,
первая любовь, и муж, и друг –
становился милым и хорошим,
выйдя из горнила нежных рук.

Скульпторша, лепившая из мёpтвыx,
чьи объятья были ей тесны,
и на месте жизней, ею стёртых,
как цветы, выращивала сны.


О фильме Марка Романека «Не отпускай меня»               
 по одноимённому роману Кадзуо Исигуро

***
Попали словно в ощип куры,
иль как в полымя из огня...
О них Кадзуо Исигуро
поведал в «Не бросай меня».

Он показал нам ужас мира,
какого не было лютей,
где жизнь – замедленная мина,
где мирно резали людей.

Для будущего эталонов
детей растили на yбoй.
Смиренная покорность клонов,
с своей не спорящих судьбой.

У жизни много вариантов –
сопротивленье, бунт, побег,
стезя скитальцев, эмигрантов...
Но там – лишь слёзы из-под век.

Пигмалионы создавали
своих бессчётных галатэй —
а после снова yбивaли,
их не считая за людей.

Наукой правящая бaндa...
Как будто ужасов кино.
Неужто это станет правдой?
А может, стала уж давно?

Мы все одной по сути крови,
теряя всё в один момент.
Мы все – подопытные кроли
и наша жизнь – эксперимент.

Там клон бесправен и бессилен,
нас так попробуй задуши...
А aмпyтaция извилин?
А если – выемкa души?

Мы дoнopы своей эпохи,
которую в себе несём,
которой просто люди – пo...,
которой мы как чернозём.

А если даже просто сами
мечте сказали: «отвяжись»?
мы не успели…. мы устали...
как мало времени на жизнь.


Я характер посеяла ради судьбы...

***

Я характер посеяла ради судьбы,
а судьба не взошла – не хватило характера.
Вместо лиц незабвенных — родные гробы,
вместо почвы — ячейка от лунного кратера.

Небеса в феврале так хмуры и честны –
никуда не манят синевою лубочною,
но так хочется всё же дожить до весны,
что украсит цветами пустую обочину.

Почему-то пути наши тянутся врозь,
всё теряется в бездне глухого молчания.
Но нельзя потерять – что ещё не сбылось,
и, как Пунин учил, не теряйте отчаянья.

***

Она звонила ей в час ночи,               
но сын не стал её будить.
Одной ей не хватило мочи
тоску и горечь победить.

А утром в пустоту летели
уже напрасные звонки...
Потом цветы на мёртвом теле,
надгробье, траур и венки.

Берите трубки, не взирая
на поздний час и сладкий сон.
Быть может, кто-то, умирая,
вам шлёт в ночи последний стон.

Что видит он, смежая веки,
теряя почву из-под ног?..
В душе останется навеки
тот не отвеченный звонок.

***

Наслаждаюсь утром тишиной,               
в одеяле, как письмо в конверте,
нежной, обнимающей, сплошной,
ничего не знающей о смерти.

Мир ещё с покоем сонным слит,
он в него укутан, словно в кокон.
Ничего пока что не болит,
ничего ещё не вышло боком.

Тропы, что покуда не круты,
мир, ещё не скачущий в галопе...
С добрым утром! Сколько доброты,
ничего не знающей о злобе.

Я молю мгновенье: задержись!
Где-то там пaльбa, paкеты, дpoны...
А с утра доверчива так жизнь,
тонки струны и тенисты кроны.

Утром, что-то шепчущим во сне,
мы ещё блаженны и спокойны.
Как прекрасно в этой новизне,
ничего не знающей про войны.

***

Хочу обнять тебя я крепко-крепко,
чтоб удержать подольше на земле,
чтоб смерч войны не выдернул как репку,
и не унёс, где скроешься во мгле.

Хочу обнять тебя не ласки ради,
а защитить от смертоносных стрел,
чтоб после вновь не плакать об утрате,
когда бы Бог тебя не досмотрел.

Хочу обнять и заслонить собою,
держать, вцепившись из последних жил...
Бог с нею, и с любовью, и с судьбою,
лишь только б ты на этом свете жил.

***

Люди чисты как звери,               
каждый в душе юнец.
Я не верю, не верю,
что впереди конец.

Смерти я не пожива.
Знай своё место, тень!
Я любовь отложила
где-то на чёрный день.

Каждый в душе безгрешен,
каждого любит мать.
Что ж по живому режем,
всё норовим сломать.

Но не решить задачки –
в этом бессильна мысль.
Где-то любовь в заначке
рвётся из клетки ввысь.

Я её отпускаю,
чёрный мой день настал...
Как никогда близка я
к тем, кто не жить устал.

***

Надежда уж давно на ладан дышит,
осунулась, усохла, замерла,
но всё ж дыханье грудь её колышет
и до сих пор она не умерла.

Ещё не ночь. День догорает летний.
Мне без надежды тут совсем хана.
Она умрёт, как водится, последней.
Сначала я, а после уж она.

Прошу, судьба, надежду мне не мучай,
а то она светить не будет впредь.
И это, кажется, тот самый случай,
когда оптимистичней умереть.


Стихи, ведь я вас чуть не бросила...

***

Стихи, ведь я вас чуть не бросила,               
решив, что не нужны.
Всё порвала, пропылесосила,
лёд приложила, заморозила…
но были так нежны…

И стало жалко, – не чужие ведь, –
подумала я вдруг.
Будь хороши или страшилы будь,
пиши я или не пиши я хоть –
они везде вокруг.

Любуюсь ли листвы кружением,
волнением реки –
звучаньем, запахом, движением –
они казались продолжением,
предчувствием строки.

Гляжу ли в небо или под ноги –
всего лишь запиши, –
везде стихи – живые вот-таки,
и разума бессильны потуги
пред голосом души.

***

Я шла, ища душе прокорма.
Навстречу мне стихи брели,
те, что ещё словесной формы
своей пока не обрели.

Они снежинками слетали,
листвы мелькали рыжиной,
и это были всё детали
одной поэзии сплошной,

что не нуждается в печатях,
что существует вопреки.
Я научилась приручать их,
кормя дитёнышей с руки.

Стихи, что станут плоть от плоти,
моею кровью и судьбой,
пока лишь бабочкой в полёте
пронзают воздух голубой.

Они – песчинки под ногами,
в костре остывшем угольки,
и радуги меж берегами,
и в тёмных окнах огоньки.

А, я волшебница и фея,
лишь говорю им: «Крибле бумс!»
и собираю, как трофеи,
созвездья вырвавшихся муз.

***

Ничто не ждёт моих забот и ласки,
и меркнут краски гаснущего дня.
Зачем-то подвергаю я огласке
что лишь одной касается меня.

О да, лишь тайной живы мы, лишь тайной...
Но пусть читают все, кому не лень,
пока настигнет нас конец летальный
и полетим, как пух от тополей.

На бедность, Боже, нежности подай нам...
Не спрятаться от музыки, от снов,
которые нашёптывают тайны,
обыденных не знающие слов.

***

Я жить хотела бы в стране,
где постоянные туманы,
где я ходила б как во сне
и ожидала с неба манны.

Гадала б, что за силуэт
вдруг вынырнет из серой ваты,
где в каждом чудится поэт,
продолговатый, бледноватый.

О Питер, Лондон, Сахалинск
и Петропавловск на Камчатке,
во мне как будто обелиск –
туманов ваших отпечатки.

Иду сквозь дым и облака,
как будто в сказке или квесте,
сама прозрачна и легка,
глаза всегда на мокром месте.

Я дождеман, туманоман…
Во мне погода будит Будду.
Туман, туман, туман, туман...
О Томас Манн и Генрих Манн,
я вас читать отныне буду.

***

Беседа ведётся немая,               
но слышится сердцу: «je vous...»
Рассудком я всё понимаю.
Но я не рассудком живу.

Поэзии сладкое зелье
судьбы не умножит витков.
Цветов не заменит весенних
Цветаева или Цветков.

Закрытая наглухо дверца
откроется лишь изнутри.
А зорко одно только сердце,
как сказано Экзюпери.

И режешь себя по живому,
судьбу раздирая по шву.
Рассудком не хочется в омут,
но я не рассудком живу.

***

Я не пишу, а заклинаю
несуществующих богов,
руины жизни заслоняю
стеною плача из стихов.

Глубинной речи зазеркальность,
непостижимая уму,
альтернативная реальность
взамен того, что ни к чему.

Угар дурманящий напитка,
любви улыбка и оскал,
строка, как вырванная пыткой,
как жизнь, летящая со скал.