Окаймленной виноградной лозой цвета индиго

Видишь, как высоко мы забрались?
На такой высоте
облака превратились в твердые и круглые булыжники,
вот почему нас так трясет, сиди неподвижнее,
никудышняя девочка расскажет тебе историю,
которая свет прольет, амортизируя тряску.
Ты ждал долго, пожалуй, слишком долго синеглазку
и ласку, наблюдая азиатский пасквиль.
Две горки горячего риса
в глубокой тарелке, окаймленной виноградной лозой цвета индиго,
серый фарфор, все это залито вьетнамским чаем,
помнишь, мы были во Вьетнаме до того, как начался террор
в пригороде Сайгона, мы уже тогда были влюбленные,
друг в друга,
обтертые тигровым бальзамом, спасающим от зимней вьюги.
Бабочки преодолевают путь длинной в семь тысяч километров,
что превышает протяжение этой страны,
обратный путь уже проделывают их дети,
потомки передают потомкам инстинкт лететь на юг,
стремиться в ту часть повествования,
где никто не должен бы выжить, почему я рассказываю тебе об этом пока ты снимаешь брюки
в лачуге, в хижине, крытой банановыми листьями,
а я, начитанная мемуаристами,
успокаиваю тебя:
«Вся популяция может погибнуть за одну морозную ночь,
все бабочки сразу
с черно-оранжевыми крыльями огнестойкими,
пепел разносит ветер на сотни километров вокруг,
но одна, прошепчу, смотри,
под тяжестью бури потерь
опускается на ветку после захода солнца, зари».
Бабочки монархи спасаются от зимы…
И ты, заставивший меня опускаться перед тобой на колени
в сомнении, что я никогда не вернусь,
сдираешь с меня можжевеловое нижнее белье,
защелку от лифчика сдерживающую изо всех сил пухлую грудь
отбрасываешь туда, где когда-то вился синий дым твоей сигареты
и месяц просит не говорить об этом…
Я не оказываю тебе противодействия,
я принимаю все твои тезисы, агрегатом кривого эллипса
проникаешь в меня долгожданным злодейством,
я дарю тебе нежнейшие ласки, ты закрываешь мне глазки, ты тоже ласковый,
ты готовый столитровый и налитый свинцовый.
Мне нравится твое однообразие
до косоглазия,
моя непревзойденная Азия,
ты будешь ждать меня в дождь и простуду, и я буду, и я буду.
Мой любимый самый, самый,
Аня – самое нежное из всевозможных имен,
ты вводишь в меня иглоподобный агрегат
широкой иглой и мне становится до предела славно, я ждала этого мига.