Рассказ в стиле Зощенко

Великое искусство
(Рассказ в стиле М. Зощенко)


Умение толково и с чувством врать, граждане, - это целое искусство. И как говорится, далеко не каждый может им овладеть. Это я, Саня Побрякушкин, заявляю вам со всей ответственностью. Расскажу я вам историю из времен первой моей молодости. Был я тогда только что пришедши из рядов доблестной Красной армии, был  весел и беспечен. И угораздило меня, братцы, поступить на обучение в заведение, ближайшее по направлению к моей квартирке. И оказался таким заведением наш местный универ. В математике я был не особенно силен – тут головенка моя варила туго, соображал я медленно и все не туда – для этого процесса обычно еще двоих приглашал… А вот выражался я, братцы мои, ловко и искусно, витиевато, одним словом, как заметила однажды мамашка одной моей дружбанки. Ну и брякнулся я на филфак: дай, думаю, попробую себя в этом нелегком деле. Авось, чего и выйдет… А чего? Работа непыльная… Девчонки опять же симпотные ходят, каблучками цокают, профессура солидная. Вот через эту самую солидность, туды ее в качель, я, братцы мои, и пострадал.

А дело было так. Был я на первом курсе, и летняя сессия у нас как раз началась. А жара стояла несусветная, сдохнуть можно было от жары этой. А тут как раз профессора нам нового прислали – зарубежную литературу принимать. Мамочки мои! Чего он только от нас не требовал! Профессор тот влюбленный был и в Бальзака, и в Флобера, и в Золя. А особенно нравился ему почему-то товарищ Рабле, тот самый который наклепал своего Гаргантюа, гражданина, извиняюсь, огромных объемов и недюжинных способностей. И вот он, профессор этот, Иван Матвеевич, изучил всю историю жизни этого сомнительного типа досконально, что называется, вдоль и поперек. И знал он о нем, об этом самом Гаргантюа, а также о папаше евойном, Пантагрюэлем прозывавшемся, все. Словом, интересовало его до ужаса все ихнее семейство. И знал он о них такие подробности, которых, должно быть, и сам Рабле не знал. Так вот через этого самого французишку долгогривого я очень крупно пострадал.

Представьте себе картину: лето, солнышко, птички поют, я сижу в своей квартирке и план Телемской обители изучаю, словно брать ее должен, как успешную ювелирку. А спрашивается: на кой черт он мне – план этот? Погода хорошая, с дружком мне погулять хочется, пива попить, может, с девчонками по проспекту прошвырнуться и все такое... В общем, братцы, читал я все честно, но самым чудесным образом в кумполе моем ничего не отложилась. Погода, что ли такая была – все легко выветривалось… Но, как оказалось впоследствии, не один я в таком положеньице был. Дружбанка моя, Катька Воронцова, красивая, огненно-рыжая гражданка (очень законопослушная), тоже, как оказалось, ни черта не успела толком прочитать. И причина тому простая была: загорала Катька на даче у мамаши ейной. И Телемское аббатство, а также все семейство этих Пантагрюэлей ей было, как говорится, до фонаря. Однако Катька наша сумела мастерски вывернуться (по вывертам мастерицей она была еще той). Талант, что ли, такой был у нее: умела, стерва, выкручиваться из самых безнадежных ситуаций. В ответ на вопрос профессора, какие тексты она читала, Катька потупилась, вид приняла необыкновенно тихий и смиренный. Ни дать ни взять – бедная Лиза. И вкрадчивым, подобострастным голоском стала она нашептывать нашему Ивану Матвеевичу всякую ахинею. Что, мол, читала все тексты, но в основном по хрестоматии. И на профессора нашего чары Катьки, как ни странно, подействовали. Поставил он ей четверку и отпустил с миром. Ну, Катька рецептом своим и поделилась. Да, как потом оказалось, не со мной одним. Всю группу охватить успела. И когда стал я профессору задвигать про хрестоматию, оказался я, братцы мои, уже пятым человеком в группе-то, кто изучал сию ахинею по хрестоматии. Катька-то, стерва, всем успела растрезвонить, как надо в этой аудитории действовать, чтобы, мол, зачетка твоя тебе в табло не полетела (такие штучки преподы наши проделывали, когда мы их выбешивали конкретно). Ну, и у профессора нашего после моего чистосердечного признанья, натурально, глаза на лоб полезли, вместе с очками. Влепил он мне пару, да и велел приходить позже. На пересдачу. Вот так, братцы мои, врать к месту и убедительно – это великое искусство.