Трели Дьявола сц15 Безумие Тартини

          
                СЦЕНА 15

              С Ц Е Н А   П Я Т Н А Д Ц А Т А Я

                БЕЗУМИЕ ТАРТИНИ.
               
Рим. Монастырь Огненного ангела. Келья в подземелье. Почти темно. На столе циркуль, стеклянная сфера, книги, скрипка. Дверь в другое помещение открыта. Гремят цепи, удары плети, стоны, внезапные вскрики.
СТАРЫЙ МОНАХ вводит АЛЬБИНОНИ. Он в маске, на нём шляпа с пером, бархатный наряд, большая пряжка на ремне; при шпаге. Он оживлён, нетерпелив; прислушиваясь к ударам плетей и стонам он морщится. Вид кельи вызывает в нем брезгливую насмешливость. Он в превосходном настроении, всё происходящее избавило его от привычной меланхолии, интрига с появлением двойника покойной жены ТАРТИНИ захватило его воображение.
Входя, АЛЬБИНОНИ напевает, но мрачная обстановка, напоминающая склеп, приводит его в недоумение и тревогу.
 
АЛЬБИНОНИ.
        Я сердце милой подарил,
        В надежде, что лелеять станет,
        Хотя амур предупредил:
        Чтоб сгоряча я не дурил:
        Коварная меня обманет,
        И сердце в ревности зажарит!..
           (Осматриваясь, зовёт.)
        Отец Джузеппе?..
        Надеждой новой окрылён,
        К тебе спешил я за советом.
        Тартини?. Знаешь, я влюблён! 
        И знаешь кем, – твоим предметом
        Я по уши, по гроб пленён!
 
        Была ль праматерь столь прекрасна? 
        Сравненья были бы напрасны!
        Пред ней - как под благословенье
        Чудесного небесного виденья...

СТАРЫЙ МОНАХ (останавливает АЛЬБИНОНИ).   
        Не нарушай покой, добытый
        Дорогой, смертию сокрытой:
        Отец Тартини покаянье,
        Смирив все плотские желанья,
        Сложил смиренно к алтарю.
        Я звать его повременю:
        Он наг и плеть в его руках.
        В тяжелых ночь провел он снах:
        Железо вместо одеянья,
        И страсть одна лишь в нём: страданье.

              МОНАХ уходит.

Вид кельи и хлёсткие удары плетей смутили АЛЬБИНОНИ, он на мгновение преклоняет колено перед распятием и несколько раз крестится, как бы извиняясь за свою неуместную игривость.               
Один предмет на столе, покрытый червлёной золотой парчой с золотой бахромой, привлекает его внимание, но, искушаем любопытством, он не решается прикоснуться к нему.

АЛЬБИНОНИ.
       Безумствует от горя и тоски.
       О, боже мой... магические книги.
       Распятие разбито на куски.
       На чреслах его ржавые вериги, 
       А на спине кровавые мазки!
      
       Обуреваемый страстями,
       Гордыни скованный цепями,
       С грехами своих юных дней
       Предстал он совести своей.

       Всё прежде гордо в нём светилась торжеством –
       Во взорах огненных и в звуках страстных песен,
       И в жарком танце юным божеством
       Он был - красив, остёр, (краса Венеции!) всем дамам интересен,  –
       Ты, дуэлянт, поэт и гнусный совратитель!
       И что ж? - Во сне, со скрипкою, явился Искуситель –
       Услуги предложить тебе взамен души любые,
       И в звуках передать ключи те гробовые, -
       Заклятие, которым мёртвую ты воскресить бы мог, -
       Лишь звуками! - как если б был сам Бог!..

    (Прислушиваясь к ударам плетей и стонам.)

       О, милости судьба нам шлет не разбирая,
       И слава лепится господ не выбирая.
       В одно мгновение ты сделался велик,
       И публике уж свят загадочный твой лик.
       Как мог бы ты такое написать – душою мрак познать,
       Чтоб в бездны молнией бросаться и духами повелевать?
       Как мог бы смертный сам подобное создать –
       Заставить Дьявола служить, страдать, прощать,
       И мёртвое в живое обращать?
       Почтен ты Сатаной – вот все твои заслуги.
       Пришла пора оплачивать услуги!

            (Звук плетей, стоны.)      

        Но если в "Трелях" воля звёзд хранится
        И летопись земных судеб таится?..
        Стихии, бури, океаны, ветры -
        Гармонии космические метры.
        Гладь океанов - зеркала времён,
        В созвездиях - грядущего начала,
        Там, у незримого далёкого причала,
        Уж реют стяги призрачных времён...
       
        Зависит всё от точки зренья.
        Но при ближайшем рассмотрении -
        О, эта вечная дилемма:
        Была ль звезда над Вифлеемом?
        Но стоит глянуть вглубь вещей, -
        То и с зачатьем не всё ясно.
        А чудеса святых мощей, -
        Ужели глупо и напрасно
        Мы верой наделили прах
        Могуществом от всех болезней? -
        Жить с верою куда полезней:
        За ней скрыть легче смерти страх!
               
                (Зовёт.)
        "Отец Джузеппе?.. – Это смех иль плач? -
        Занятий ваших прерывать мне стыдно,
        Тем более, что повода не видно…"
        Заправский он, однако б, был палач:
        Тут не часовня - адские чертоги.
        Прервать его, и громче постучать?..
        Пожалуй, что разумней помолчать.

  (Слышен звук плетей и стоны. Перекрестившись, АЛЬБИНОНИ с большой осторожностью  берет в руки скрипку ТАРТИНИ, и, немного помедлив, целует её, и положив, торопливо крестится.)

        Он жил изгоем средь людей,
        И демон смерти, Асмодей,
        Как страшный гость в полночный час
        К нему являлся всякий раз,
        Когда встревожив весь Астрал,
        Он эту скрипку в руки брал...
                ///ВСТАВИТЬ о скрипке - ИЗ черновиков.
      
      (С увлечением просматривая рукопись "Сонаты Дьявола", он водит рукой, как бы дирижируя. Он в восторге, он очарован ею. )
       
        Неизъяснимой прелести мечты...
        Я слышу шелест крыльев в тьме минора...
        Вся суть Adajio - прощенье, ласка взора.
        Вот идеал бессмертной красоты...
        (Берёт следующий лист рукописи.)
        Чёрные бездны - сладчайшие казни!
        Душу - в залог, и... летишь без боязни...

  (Целует рукопись, но, словно опомнившись, крестится. Сняв крышку с ларца, АЛЬБИНОНИ достаёт из него Череп, оправленный в серебро и золото, в изумлении смотрит на него.)

        Что этот череп для него?
        Мне словно руки обожгло.
        Невероятный саркофаг.
        И кто был этот весельчак?
        И был он другом иль врагом?
        Лежит в убранстве дорогом.
        Жемчужный ряд зубов сверкает.
        И нежно палец мой кусает.
        В глазницах будто страх застыл.
        Должно быть, ты красавцем слыл.
        А может быть, не слыл, - слыла?..
        Ба!.. это ведь его жена!       
        О, как беснуется природа...
        Безумие такого рода
        Сродни кощунству и злодейству,
        А может, даже чародейству!?.
      
(Внезапный дикий крик ТАРТИНИ. АЛЬБИНОНИ кладёт череп в ларец.)

        Прошу покорнейше прощения...
        Кричит - как если бы живот вспороли...
        А плети - что!.. Так не кричат от боли:
        Тут казнь души: за искушение
        Явиться миру в ореоле
        Познавшем дружбу тайных сил.
        Какую ж цену Он спросил?
        ......................
        ......................

        Безумие оставим без подмоги,
        А лучше подведу-ка я итоги.
            
        С украденным дитём гаргоне
        Пришлось скрываться от погони...
        Я размотаю эту нить,
        А Дьявола успеем обвинить.
       
        Итак. ...........................
      
        Аббат Вивальди! Да, уж, Бог отметил,
        Иль Сатана его так славно обласкал. -
        Могла б иметь такую же наружность
        Душа убийцы среди адских скал,
        Но меньшую в диаметре окружность.
        Визит к нему на многое б ответил...
                (Громко.)
        "Отец Тартини, я не помешал?
        Позволишь ли переступить порог?

        (Удары плетей, стоны.)

        Итак, каков же наш итог?
        Сперва малютка кем-то бредит,
        Тут некто к ней в портшезе едет.
        Кто он? - Вивальди? Трудно допустить,
        И этот вариант разумней опустить.
        Хоть Дьявола я не хочу обидеть,
        Страшней Вивальди чёрта не увидеть.

        Хотя... под маскою... не узнает?..
        Но тут же перед публикой поёт,
        Цыганкою одевшись, пляшет...
 
        Но кто ж скрипач?!. Вивальди ни при чём.
        Пока инкогнито в отцы ей наречём...
        Опять не то! - А как же медальон?!
 
   (Слышен сдавленный стон, напоминающий рычание.)

        В нём страсти те же, кровь пылка...
        …Забыл я про удар клинка!
        А вдруг скрипач тот кровью истекает,
        А может быть и вовсе умирает?
        Ну, и дела! Повсюду не успеть.
        Распутать узел должен я суметь
        И тайну вытащить наружу.
        Что ж, через пару тройку дней       
        Всё станет проще и ясней,
        Как воздух после бури в стужу.
        Я вечером Вивальди навещу,
        И светом истины всю тайну освещу!

   (Вновь берет рукопись.)

        Соната... "Трели..." Что же в ней?
        И стоит ли она плетей?       
        Ах, любопытство разбирает!..
        И есть ли тайна, - кто же знает!?.
      

      Входит ТАРТИНИ, он в сомнамбулическом состоянии, его трудно узнать. На нём цепи, он измождён, и он безумен. Напуганный его видом, АЛЬБИНОНИ прячется.   
ТАРТИНИ (входя).
       ..........................
       А замыслы, бессмертия труды
       Из найденной в мятежных снах руды?..
 (Извлекает из ларца череп, оправленный в золото, целует и любуется им.)
АЛЬБИНОНИ .
       Чьё имя еле слышно, лишь губами,
       Он шепчет там со сжатыми  зубами?
       Не дьявола ль зовёт? С ним всё возможно.
       Стоять в углу я буду осторожно.
       
ТАРТИНИ.
       Не взят могилой и землёю,
       Проклятьем став, ползу змеёю...
       Отроги скал под цвет вощины -
       Ползу тропою в глубь лощины,
       Весь яда полн, – его в избытке,
       Нести в себе – нет худшей пытки...
АЛЬБИНОНИ.
       Безумие опаснее чумы,
       Когда мечты разгорячат умы.            
       Глаза и вправду как у василиска.               
       К нему опасно приближаться близко.

ТАРТИНИ (берет несколько тактов из сонаты).
            …Мной ангел был укушен.
       Рана ядом сочилась. Я смотрел,
       Как, смерти он послушен,
       К обрыву подошел и там присел...
АЛЬБИНОНИ (в сторону).
       Я этим впечатлён весьма,
       Но что за гробовая тьма?..
ТАРТИНИ.
       Беспомощно крыла его лежали,  –
       Огромные, на каменном одре,         
       И я подполз: его ещё ужалить
       Хотел. А он уже не в силах ввысь взлететь,
       И должен был здесь тут же околеть.
       Он умирал. - Я ждал. Уж ночь настала.
       И стоны слушать тишина устала.
       В нём кровь спеклась, став чёрной, как смола,
       И смерть его с собой уже звала.
       Я, кольцами холодными свернувшись,    
       Спал, под крыло огромное приткнувшись. 
       А ночь - усыпана звездами! - уж месяц всплыл,
       И тени в бок ползли, как змеи, – от белых крыл.
       И так, под высью звёздной, сплю я, как в норе,               
       А он сидит  – над бездной – на той горе. 
       Сказать ли, - аромат его крыла, -               
       Так пахнуть божья твердь должна была...
...
       От ненависти, злобы высох яд,
       Но захотелось мне увидеть мёртвый взгляд,
       И под крылом его, скользя, всего обвил,
       И вокруг шеи, свив петлю, его душил...
АЛЬБИНОНИ (с ужасом).
       Душил?!.
ТАРТИНИ.
              Не сон, не наваждение, не грёзы -      
       В очах остекленевших вижу: слёзы! Слёзы! –    
       И в них себя увидел я - как в зеркале волшебном!
       Нет, словом описать возможно лишь хвалебным:
       Я так божественно красив был, так прекрасен,
       Поверишь ли,  – как он! Взор так лучист, так ясен!
       Мои ль глаза!? – В них слёзы видел я,
       Сквозь них – всю первозданность бытия!               
       Я видел красоту незамутнённой   
       Соблазном, завистью и злобой затаённой.
       Вся красота и ширь покинутого рая
       Передо мною - в них, от края и до края,    
       И на неё с восторгом я, взирая,
       В чудесном очищении сгорая,
       Сияя белизною дивных крыл,
       Играя мощью их, как ангел, к небу взмыл,
       Себя всего пред богом простирая,
       И в небесах теряясь, исчезая, – парил!
                Парил! Парил!..
       Как счастлив той надеждою я был,
       Чтоб только мне не просыпаться,
       И продолжал всё выше подниматься!..
       Но вдруг очнулся – с ядом на зубах -
       И в ужасе: где небо?!. – Тот же прах,
       В котором мне скользить и извиваться,
       И в вечности змею оставаться!
               (Приходя в себя.)
       И лишь усну как, новый сон мне снится, -
       И ангел в них спешит ко мне явиться,
       И снам моим доныне нету дна...
       Лишь склепа тишина спасёт одна.
АЛЬБИНОНИ.
       Мы распознать значенье снов не смеем.
ТАРТИНИ.
       В них остаюсь кем был – холодным змеем.
       Лишь раз, проснувшись, звуком обратился,      
       И в грешный мир мотивом возвратился –
       Мелодией, чарующей сердца и души,
       Вливающей мой яд аспида в уши.
       Так "Трели сатаны" пошли гулять по свету.
       На Страшный суд зовут меня - к ответу.
АЛЬБИНОНИ.
       Что ж, яда преисполнен, умирая,
       Познал ты красоту и муки рая,
       Оставив дуракам страданья и мучения.
       Я предпочёл бы им иные развлечения:
       Пирожных взбитый крем, смех, танцы и веселье;
       Жизнь на земле, Джузеппе, - новоселье!
       Будь снова весел, счастлив, юн –
       Пой песни вместе с Гамаюн! 
       Однако, брат, не весело с тобой:
       Из преисподней будто слышу вой!
    (Намеревается уйти, но ТАРТИНИ удерживает его.)      
ТАРТИНИ.
       Объемлет дух невольным страхом 
       Молчанье Ангела над прахом…
       Елизавета!..   
АЛЬБИНОНИ (в сторону).
                О, несчастный.
       Нет, говорить с ним - труд напрасный.
       На что мне ангел твой, укушенный змеёю? -
       Не небом надо дорожить, а грешною землёю.
ТАРТИНИ.
       О! - призрак! - Там!..
АЛЬБИНОНИ.
                Как сон минувший, -
       Тревожишь тень в гробу уснувшей.

       Нечисто стало в Риме с неких пор,
       Как небо с Адом вновь вступили в спор.
       Его соната, эти «Трели Ада» -
       Для мира наказание - не награда!
ТАРТИНИ.
       Вивальди ночью принял я за Сатану!
       Но спутать я не мог: мелодию одну, - да, ту,
       Когда он заиграл, я указал на руки,
       Смычок в его руке, манера и все трюки,
       На грифе пальцы, те же все  приёмы –
       Падение смычка и резкие подъёмы, -
       Так это же был он!..
АЛЬБИНОНИ.
                Вивальди?!
ТАРТИНИ.
                Сатана!

  АЛЬБИНОНИ вспоминает о медальоне, и отдаёт его ТАРТИНИ.

ТАРТИНИ.      
       Смотрю в глаза ей с содроганьем.
       Как сердцем мне вас различить? -
       Ты - явь? или сон? воспоминанье?..
       Ты порожденье заклинанья!

       Ночь пала на твои ресницы.
       Неужто же тебе не снится
       Та жизнь, какой мы не прожили,
       Но жизнью нашей заплатили
       За счастье в три счастливых дня.
       Врагов простим мы не кляня, -
       Что на земле нас разлучили.
       Там не страшны ни львы, ни змеи -
       Наш покровитель - Agnus Dei.

АЛЬБИНОНИ.
       Джузеппе, тайнами я сыт.
       О них я слушаю, бледнея:
       Близ них всегда следы копыт. -
       Послушать бы чего новее
       И лучше - не благоговея.
       К чему тебе страдать на пытке, -
       Я новостей принес в избытке.
       Плетям тебя не излечить,      
       Не хочешь ли ты их сличить?..
ТАРТИНИ (взгляд устремлён вдаль, не замечая АЛЬБИНОНИ).
       Да, смертной славы было мне уж мало.
       Гордыня зверем пожирала душу.
       Весь божий мир в себе, сказал, разрушу.
       Так невозможное возможным стало.
       И новый я воздвигнул пьедестал,
       И чуда ждал, и чудо совершилось:
       Незримое передо мной открылось:
       И Дьявол предо мной на нём предстал.
       О, нет, поверь, мне это не приснилось…
 
 АЛЬБИНОНИ, с опаской оглядываясь на ТАРТИНИ, достаёт из ларца череп, но тут же кладёт его
на место. Он с ужасом глядит на Тартини, подозревая, что перед ним череп Елизаветы.

АЛЬБИНОНИ.
       Он смотрит в даль, меня не замечает,
       И сам себе, бедняга, отвечает.
       А что в той дали, где блуждает взгляд?      
       Какие демоны тебя к себе манят?..
       Разумней любопытство мне стреножив,
       И дьявола ничем не потревожив,  –
       Скорее прочь отселе убираться,
       Не то я стану тоже завираться.
ТАРТИНИ(в лихорадке).
       Таинственна небес лазурь.
       Судьба души – путь звёздных бурь.
       Веков неумолимый жест –
       Ars longa, vita brevis est…
       И горних духов зов в тиши нам      
       Укажет вечный путь к вершинам.
АЛЬБИНОНИ.
       Ум твой во мгле...
ТАРТИНИ.
                Душе тревожно.
       Жизнь повернуть вспять невозможно.
       Грехам и небо сопричастно,
       Следя за нами безучастно.
       Мы жадно любим, жадно ненавидим,
       И в этой жадности сжигающих страстей
       Случайно бытием одаренных гостей,      
       Испепелив себя, во мрак все снова снидем.
АЛЬБИНОНИ.
       Но есть величие, - примерам нет конца!
       А лавры гения? – Заветней  нет венца.
       Вот ты: стал знаменит, но мрачен и измучен. -
       Каким ты тайнам Дьяволом обучен?   
       Боишься солнца и не слышишь птиц, 
       И перед кем дрожишь, в цепях простершись ниц?
       Открой мне, ради бога, что Он такое?
       И с чем приходит, дух наш беспокоя?
       И мы, какого бы не состояли звания,
       Вниманием высоким почтены,
       Вкушаем муки, коим нет названия,
       И дни покоя наши сочтены?

ТАРИТИНИ.
       Я видел Дьявола в видениях,
       И в церкви, на всенощных бденьях,
       И, как сейчас тебя, не раз,
       Когда в ночной молился час. 
       О, как пронзительно страшны,
       Его глаза вдруг из стены
       Огнём мне душу выжигали…
АЛЬБИНОНИ.
       Такие случаи бывали.
ТАРИТИНИ.
       Вот и теперь…
АЛЬБИНОНИ.
            Где?.. Что ты видишь?
ТАРИТИНИ.
       Враг бога, света и добра!
       Свой вечный голод не насытишь. -
       Он здесь! - Явись же!.. До утра
       Сонатой душу леденя,
       Он в «Трелях» распинал меня...
      
       Когда ты с Дьяволом сойдясь накоротке,
       Собой горд, обласканный вниманьем, -
       Как верный пёс на поводке, -
       Как раб, что служит со стараньем,
       Как труп, послушный заклинаньям!..
       Ты хочешь знать?!.
АЛЬБИНОНИ.
                Прости моё бесстыдство,
       Но я сгораю весь от любопытства.
ТАРТИНИ.
       Ты... хочешь знать?!.
АЛЬБИНОНИ.
                Душе я цену знаю:
       Я "Трели Дьявола" нередко сам играю.
       Но что ты чувствовал, став…
ТАРТИНИ.
                …пустотой?
АЛЬБИНОНИ.
       Как, любопытно, совершалась сделка?
       Её никак не назовёшь простой:
       Как ни крути, душа ведь не безделка.
       Продать её не каждый бы решился.
       Неужто ты и впрямь души лишился?
       Чем ты привлёк его? Мне вряд ли пригодится, -
       Не прочь я опыту чужому поучиться.
ТАРТИНИ.
       Став пустотой, живёшь - как в двух мирах:
       Уже не жив, но всё еще не прах.
       Ни красоты, ни чести, ни богатства –
       Ты входишь тенью в неземное братство.
       Ты - пустота, и шелест трав, писк мыши,
       Дыхание воробья - но ты ещё их тише.

       В часовне, где у входа в склеп               
       Стоит святой Фома с мадонной,
       Ко мне из темноты бездонной,
       Где чёрт не будет только слеп,
       Открылся ход…
АЛЬБИНОНИ (в нетерпении).
                Тебя позвали?
ТАРТИНИ.
       И содрогаясь, я вошёл...
АЛЬБИНОНИ.
       И цену там, во тьме, назвали?
       Её приемлемой нашёл?
       Каким же ты обязан преступлениям,
       Что даже смерть не станет искуплением?

             ТАРТИНИ, после молчания, со скрипкой.         
ТАРТИНИ.
       Я с верой в магию созвучий
       Был преисполнен странных чувств.
       Из всех магических искусств
       Взывал мой эликсир певучий      
       Не в колбе, не из тёмных рун -    
       Летел, во власти звонких струн, -    
       Его всю жизнь в мечтах искал,
       Блуждая в звуках, точно между скал.
       А тут совершилось нечто роковое...
АЛЬБИНОНИ.
       При встрече той вас было только двое?
ТАРТИНИ.
       Ту красоту иного мира
       В преданиях Орфея лира
       Ласкала песнею призывной,
       В тоске блуждая неизбывной.
       Любовью было мне дано
       Последнее увидеть дно.

       Как будто из разящих насмерть луков,
       Мой вождь в обличии гордых звуков         
       Воинственной и гордой красотой
       Увлёк меня мечтам на растерзание.
       И страшной опьянённый  высотой,
       Сподоблен на прекрасное дерзание,
       Душой дитя, рождённый райским садом,
       Я стал могуч, как он, вскормлённый адом.
       И в струнах скрипки тайны мира
       Лишь ждали знака – голоса кумира…
       Смычок и скрипку твёрдо держат руки,
       В стремленье убегающие звуки
       Возводят вечности невидимый алтарь,
       И с чёрными богами в сладкой муке
       В тот скорбный и печальный миг разлуки
       Любовь принёс я в жертву, - всё, как встарь...      

       Сравнение, возможно, невпопад –
       Я был – как в Альпах гордый водопад, –
       С покоем дна соединив желанья,
       Себя отдав скалам на растерзанье,
       И смерть ценя превыше всех наград,  –
       Был с грохотом исчезнуть в бездне рад.
       И гибельным восторгом опьянённый,
       Я в вечность падал, к небу вознесённый:
       Мелодии божественный фиам,
       Тот, ненавидимый толпой беспечной,
       Прекрасный страж у двери тайны вечной,
       Лишь музыке доступной и стихам.
       Так, в мерном ритме пульса, совершенство
       Дарило смертному извечное блаженство
       Испитой вечности лазоревую даль –
       Мелодии божественный грааль!
АЛЬБИНОНИ.
       Пылающей звездой – во мрак - прелестно,
       А я уму фатально-безызвестно.
ТАРТИНИ.
       Но душу - будто снегом замело.
       Когда стоишь, глядишь, глядишь в окно, -
       А там всё пусто, голо, всё бело,
       И небо над тобою так черно!
       В очах померкших и пустых - 
       Пустыня сумраков густых,  –
       Толпятся демоны, как звери, 
       Тебе открыть готовы двери:
       Мертва душа!.. Лишь ветер завывает,
       И жизнь в глазах без жизни остывает...
       Я продал душу - не продешевил:
       Её цена – лишь пара белых крыл!
     (Со скрипкой – из "Трелей дьявола".)
АЛЬБИНОНИ (в раздумье).
       Бог есть любовь... А кто же ты,
       Которому не дарим мы цветы,
       Не молимся, не уповаем,
       Мечты свои не поверяем,
       И не жалеем клеветы,
       Когда вдруг что-нибудь теряем...
ТАРТИНИ.
       Есть страшные, безумного огня
       Минуты беспощадных вожделений,
       Любви и смерти властных повелений –
       Последнего, мучительного дня!
            (Сдерживая рыдания).
       В груди, в душе - разорвана струна.
       Жизнь - без любви! Как жить червём, во прахе?
       Я - здесь, душа - в Аду, оледенела, в страхе!
       Молитвы не спасут... О, как она черна!

       Так с юности, - мечты так благородны!
       Но Дьявол, уж тогда владевший мной, -
       Лишь мыслями моими, не душой! -
       Безумьем помрачал мой мозг порой, -
       Средь молодёжи это было модно, -
       И делал я, что Дьяволу угодно.
           (С кинжалом в руке.)
       Но - день пришёл на жизни ставлю точку.
       Сегодня я войду в заветный дантов круг,
       Чтоб скинуть, наконец, земную оболочку!
       Любимая, жена! – Навстречу милых рук,             
       Облекшись в призрачность, как новую сорочку!..
АЛЬБИНОНИ.
       Кинжалом - в грудь, без позволенья?
       Твой долг влачить повиновенье!
       Оставь, Джузеппе, и смирись.
       Вот цепи, плеть, монах, - молись!
       Тоскливо здесь и неуютно.
       А свечи... В келье странно мутно:
       Углы как будто душат свет.
       С меня довольно слушать бред
       И озираться поминутно.
             
       Случайных не бывает снов,
       Когда нам Дьявол бы являлся,-
       Бывало ль, чтобы задержался
       Он с предъявлением счетов?

 АЛЬБИНОНИ уходит. ТАРТИНИ один. Появляется ПРИЗРАК ЕЛИЗАВЕТЫ и ДЕМОН.
ТАРТИНИ.
       Мой шёпот жарких слов чудовищно уродлив…
       И как бы ни старался Дьявол быть угодлив,
       Подмену чувствую: я ночь принял за день.
       Безумие сошло: в таверне - то лишь тень,
       Гомункул, выращенный в колбе колдуна…
       Но всё ж в сомненье я: цыганка влюблена!..
       Мы оба слышали: столь искренни признанья  -
       Змеёй сомнения мне в душу заползли,
       И ревность дикую опять во мне зажгли…
       О, если бы ты знал, - тех дьяволиц лобзанья!..

Такие радости, восторги нам сулят -
Грехопадение любое освятят!

ТАРТИНИ.
       Я проклял жизнь и солнца свет, любовь и все желания.
       Замуровав себя, молил лишь об одном: молчания...
       Я в келье, в темноте, как зверь, исполнен ожидания
                Суда Небесного Отца,
                Нёс епитимью мертвеца.
       Дух мой страдал, но тело не боялось истязанья.
            Так пусть же никогда не будет им конца!


                КОНЕЦ  СЦЕНЫ.







(Со скрипкой).
            Но в горло я залью тебе кипящего свинца!



Поэму "Исповедь чернокнижника" я начал писать случайно, это было в Риме, ночью, ещё 2018г. В ту ночь мне негде было ночевать, я устал бродить, в часа три приютился на ступенях часовни, встроенную в крепостную стену. На нижней ступеньке стояла бутылка с виски, а наверху оказался блокнот с ручкой. Я не собирался ничего писать, блокнот меня вообще не интересовал, но бутылка с виски стояла уже рядом. я не пригубил - я сразу задремал, и если бы не полицейская машина, которая молча подъехала и молча уехала, я, может быть, проспал бы до утра. Но когда я проснулся, оказалось, было только половина третьего, и вся ночь была в  моём распоряжении. я был в отличном настроении. Если кто из вас хочет испытать это сладкое чувство свободы, испить ощущение абсолютной независимости от условностей, вам надо непременно в Рим - без денег и без планов на жизнь. Собственно, это была не часовня, а то , что от неё осталось. Кажется, почти сгнившая дверь уже никуда не вела, да и она оказалась за решеткой. Мрачная крепостная стена и развалины дома божьего в безлунную ночь - то ещё зрелище. Я смотрел на стены, возвышающиеся надо мной, и холодок пробежал по спине. Первые строки, обращение к священнику, пришли сразу, это экспромт. тогда я потянулся за блокнотом. Я почувствовал по состоянию, что что-то напишется. я не мог усидеть, надо было идти и сочинять на ходу. Виски я тоже прихватил с собой. мне хотелось на via Veneto, пройти мимо Hotel Excelsior, где Анна Маньяни просила у швейцара прикурить в своём последнем фильме Автомобиль, который она не успела посмотреть. но и там не был сделан первый глоток. по дороге я написал сценку чернокнижник спускается в Ад с Дьяволом. но записывал на ходу, как попало, с бутылкой подмышкой, и я уже устал, надо было записать набело, иначе потом всё выброшу, как часто бывало и бывает. Рассвет встречал сидя на верхней ступеньке Испанской лестницы, смотрел на Рим и пил кем-то оставленный для меня виски. Чернокнижник в Аду с Дьяволом, - 30 неплохих строк я положил в какую-то книгу, один раз они попадались на глаза, но где? жаль, неплохие были строки, вероятно, когда-нибудь найдутся. Но интересно для меня самого, что вкус той ночи остался, и не раз я рассказывал про эту ночь, хотя ничего особенного и не произошло, да и многие бродили в одиночестве по спящему Риму, где на улицах, даже таких известных, как viа Veneto, не горят фонари или по Парижу, - отчего бы не побродить. Но потому-то я, наверное, и рассказывал - иногда, точно, не к месту, подвыпив, что мне хотелось вернуться к тем ощущениям вкусной поэтической ночи. Меня не оставляло чувство, будто  свидание, на которое я, хотя и не явился - потому что не было известно к кому и куда, и когда, - но всё же тонкое чувство волнения новой предстоящей встречи с Кем-то, с кем я уже виделся... - оно иной раз словно аромат появлялось, и, может быть, я даже ловил себя на том, будто я упустил самое важно, что должно было украсить мою жизнь. И в силу странных обстоятельств, когда передо мной вдруг появлялись преграды непреодолимые, удручающие, в состоянии отчаяния и полной и безапелляционной запертости, вынужденности - в этом состоянии сама собой написалась эта поэма. Три месяца в пустой комнате с плотно зашторенными окнами и закрытой дверью. За это время я похудел на 5,5 кг.
Такая вот история.
Кстати, я не похудел, когда писал до этого "Дьявольскую мессу", но публиковать её здесь не мог: даже пьеса Трели Дьявола, или Страсти Антонио Вивальди (напечатанные в прозе ещё в 1990г, в Минкультуры СССР), -- они  три или четыре месяца проходила "проверку на дорогах", - могли оскорбить чьё-либо религиозное чувство. По этой же причине из поэмы убраны некоторые стихи.