За три минуты до весны. Джунгли Вьетнама

Глава 29. Джунгли Вьетнама

Джунгли Вьетнама душили. Липкая, вязкая жара обволакивала, проникала под одежду, заставляя кожу гореть. Воздух, густой и влажный, казалось, можно было резать ножом – настолько он был плотным, насыщенным. И этот воздух был пропитан запахами. Едкий, горький запах пороха смешивался с приторным, гнилостным ароматом разлагающейся листвы. А над всем этим витал незримый, но ощутимый запах страха.

Уильяма буквально подбрасывало от взрывов, сотрясавших землю. Каждый удар отдавался в груди, будто кто-то с силой бил его кулаком, заставляя все тело содрогаться. А над головой, с этим леденящим душу, пронзительным свистом, проносились пули. Они безжалостно рвали листья и тонкие ветки, словно невидимая коса, оставляя за собой лишь клочья зелени и острое, как нож, ощущение неминуемой опасности. Казалось, сама природа взбесилась, и каждый шорох, каждый звук был зловещим предзнаменованием чего-то ужасного.

«Двигаемся, живее!» — прохрипел он, и отряд, пригибаясь к земле, рванул к невысокому холму. Уильям бежал, спотыкаясь о корни, его сердце колотилось где-то в горле. Он не думал о долге или Родине. Он думал только о том, как дожить до следующей секунды. И о Кэтрин. Её образ был единственным светлым пятном в этом зелёном, кровавом аду.

Грохот был такой, что казалось, земля разверзнется прямо под ногами. Он рухнул, вжимаясь в сырую грязь, пытаясь стать как можно меньше, слиться с землёй. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Рука потянулась к нагрудному карману, туда, где всегда лежал её подарок. Пусто.

Холодный пот прошиб его, и это было страшнее любой жары. Он резко обернулся. В нескольких шагах позади, на грязной, утоптанной земле, что-то блеснуло. Бабочка. Его талисман.

"Чёрт с ней!" – пронеслось в голове, обжигая, как раскалённое клеймо. Но он не мог. Не мог просто так отмахнуться, забыть, выбросить. Это была не просто брошь. Это была её душа, которую она, доверяя без остатка, вложила ему в руку. И он чувствовал её вес, её хрупкость, её беззащитность.

"Прикрой!" – выкрикнул он, обращаясь к солдату, стоявшему рядом. Не став ждать ответа, он бросился назад. У него была всего секунда, чтобы добраться до нужного места. Еще одна – чтобы, неуклюже наклонившись, аккуратно поднять с земли бабочку.
И в этот самый миг мир взорвался.

Мир взорвался оглушительным рёвом, заглушившим всё. Не успел он и глазом моргнуть, как раскалённый кулак воздуха и земли врезался ему в спину, бросив ничком в грязную жижу. Последнее, что пронзило его сознание, был укол – брошь-бабочка вонзилась в ладонь. И тогда, словно благословение, пришла темнота, укутав его в своё милосердное забвение.

...Он очнулся от боли и яркого света. Запах антисептиков. Тихий гул голосов. Он лежал на койке в госпитале. Попытался пошевелиться, и острая боль пронзила правую ногу. Точнее, то место, где она должна была быть.

«Тише, сынок, тише», — сказал седой врач, склонившись над ним. — «Тебе очень повезло. Ещё бы мгновение, и...»

Уильям не слушал. Он смотрел на пустое место под простынёй. Потом его взгляд упал на сжатый кулак. Он медленно разжал пальцы.
В центре кровавого отпечатка на его ладони покоилась бабочка-брошь. Подарок Кэт. Она была немного погнута, но, к счастью, не сломана. Этот талисман, без сомнения, сыграл решающую роль, сохранив ему жизнь.

После того, как опасность миновала, и Уильям почувствовал облегчение от того, что остался жив, но его радость была недолгой. Его поджидал новый, куда более опасный противник – сепсис. Инфекция, проникшая в кровь, превратила больничные палаты, которые должны были стать убежищем, в его тюрьму.

Целый месяц он провел в лихорадочном бреду, балансируя на грани жизни и смерти. В своих видениях он возвращался в джунгли, переживал взрывы и видел лицо своего врага, но чаще всего перед его глазами представали любящие, светлые глаза Кэт. Этот образ стал его спасением, его якорем в бушующем море боли.

Когда жар наконец отступил, и сознание начало возвращаться в его измученное тело, первой ясной мыслью, первым словом, которое он смог произнести, было её имя:
«Кэт…»

В одно мгновение всё вернулось. Не просто картинки, а целая волна: её дрожащие плечи, мокрые от слёз, когда он уходил. Маленькая, хрупкая бабочка-талисман, которую она вложила ему в руку, как будто пытаясь удержать. И его собственное, твёрдое, почти клятвенное: "Я вернусь". А потом, как ледяной душ, пришло осознание, от которого кровь стыла в жилах: Кэтрин.И холодный ужас охватил его: она ведь думает, что он погиб. Он должен дать ей знать. Немедленно.

Руки Уильяма дрожали так сильно, что он не мог даже удержать ручку. С трудом он подозвал медсестру и, превозмогая слабость, продиктовал ей письмо своему лучшему другу, Дональду.

«Дональд, это я, Уилл…» – хрипел он, каждое слово давалось с неимоверным усилием. «Я жив.  Скажи Кэт, что я жив. Что я вернусь. Что бы ни случилось, я вернусь к ней. Умоляю тебя, друг, сделай это…»

Спустя несколько недель, изрядно потрёпанный конверт наконец-то добрался до своего адресата. Дональд вскрыл его, и его глаза забегали по строчкам. Сначала на его лице отразилось чистое потрясение, затем – неверие, словно он не мог поверить своим глазам, и, наконец, широкая, искренняя радость.
Но эта радость продержалась недолго. Её быстро сменило нечто иное. Что-то холодное, расчётливое, словно шестерёнки в голове Дональда начали вращаться, выстраивая новый, сложный план.

Он представил Кэтрин. Её печальное, но прекрасное лицо. А потом представил Уильяма, каким он его описал в письме — измученным, сломленным, без ноги. Калека.

В его голове промелькнула мысль, полная тревоги: "Разве она заслуживает такой жизни? Всю свою молодость, всю свою любовь отдать тому, кто нуждается в постоянном уходе? Я боюсь, что её чувства со временем иссякнут, что нежность сменится тягостной жалостью, а потом и просто чувством долга. Нет, я не могу этого допустить. Я должен вырвать её из этой ситуации, спасти от этой горькой участи."

Через пару дней он снова увидел Кэтрин у озера, её любимого места для прогулок. Она была бледна, словно тень, и необычайно тиха.
«Дональд…» – её голос прозвучал едва слышно, словно шепот ветра. – «От Уильяма ни весточки. Я так волнуюсь…»
В его кармане лежало письмо Уильяма, жгучее, как раскаленный уголь. Он встретился с ней взглядом, пытаясь скрыть собственную боль, и сказал:
«Кэтрин, мне так жаль, что нет новостей. Но мы должны верить, что Уильям вернётся».
Он обнял её за плечи, чувствуя, как её тело сотрясается от беззвучных рыданий. А в голове у него стучала одна-единственная мысль, от которой становилось невыносимо тяжело: «Так будет лучше. Для неё так будет лучше».