30 глава о Б. Пастернаке

                В 1958-м году из Швеции пришло сообщение: русскому Писателю Борису Пастернаку присуждена Нобелевская премия по литературе.  Произошло это Знаменательное для русской литературы событие 23 октября 1958 года. Борис Пастернак стал всего лишь вторым в истории русской литературы Нобелевским лауреатом; первым был Иван Бунин (1933-й год). Присуждена Нобелевская премия «за значительный вклад как в современную лирику, так и в область великих традиций русских прозаиков». Борис Леонидович послал в Нобелевский комитет телеграмму:          
«Бесконечно благодарен, тронут, горд, удивлён, смущён».
                Бориса Леонидовича пришли поздравить друзья – Корней Иванович Чуковский с внучкой, Всеволод Иванов с семьёй; приходили поздравительные телеграммы (в т. ч. и из-за рубежа), Поэта осаждали корреспонденты.  Казалось, все невзгоды и притеснения, связанные с изданием романа на Западе, позади, Нобелевская премия – это полная и абсолютная победа, честь, оказанная всей русской литературе.
                Но… происходит труднообъяснимое: в СССР объявляется  война Пастернаку, и события стали развиваться стремительно. ----
          На следующее утро после присуждения Нобелевской премии к Пастернаку пришёл Константин Федин, который когда-то был другом Пастернака (они были на «ты»), и от имени Союза писателей потребовал отказаться от премии.
                25 октября «Литературная газета» обрушила на Бориса Пастернака две полосы ненависти:
                «…злобствующий литературный сноб… Союзник тех, кто ненавидит нашу страну… злоба бешеного индивидуалиста… он награждён за то, что согласился исполнить роль наживки на ржавом крючке антисоветской пропаганды», и т.д.
                В то время в нашей литературе было принято, по выражению Пастернака, изображать революцию, как торт с кремом, т. е. приукрашивать её. Пастернак же в романе «Доктор Живаго» показал революцию такой, какой она была на самом деле – кровавой, страшной. Конечно же , власть предержащим и чиновникам от литературы это не могло понравиться. Роман был объявлен антисоветским, и многие (большинство из них не читали «Доктора Живаго»), многие поносили роман и его автора. « Пастернак своим поганым романом и своим поведением поставил себя вне советской литературы и вне советского общества… Дурную траву – вон с поля!»   Так будет сказано о Пастернаке на заседании Союза писателей через несколько дней после присуждения Нобелевской премии.
                В Литературном институте поспешно  организуется демонстрация , требующая высылки Пастернака за границу. От студентов требовали подписать письмо против Пастернака. Тем, кто не подпишет, грозило отчисление. Письмо было напечатано, хотя подписали его немногим более ста студентов из трёхсот, учившихся в институте. И демонстрация состоялась: вышли на неё несколько десятков человек. Студенты несли плакаты: на одном из них – «Иуда – вон из СССР!», на другом – Пастернак скрюченными пальцами тянется к мешку с долларами…
                Ещё в 1946  году Поэт в стихотворении «Гамлет» , вошедшим в роман «Доктор Живаго», предсказал свою трагедию:

Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному  косяку,
Я ловлю в далёком отголоске,
Что случится на моём веку.

На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Авва Отче,
Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идёт другая драма,
И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, всё тонет в фарисействе.
Жизнь прожить – не поле перейти. 

                «Но сейчас идёт другая драма», -- писал поэт в 1946-м . Спустя 12лет, в 1958-м г., эта драма разыгрывается. События продолжают развиваться… ----
                27 октября – рассмотрение «дела Пастернака» в Союзе писателей. Выступления, в которых звучит то же самое:  обвиняют Поэта в предательстве, называют его врагом, внутренним эмигрантом, требуют лишения Пастернака советского гражданства и высылки его из СССР. И – требуют исключить опального Поэта из Союза писателей  СССР. Некоторые писатели  были против исключения. Они, чтоб не голосовать, под разными предлогами, выходили из зала, -- «Из доброты не голосуя // Вы выходили в туалет», -- напишет позже Евгений Евтушенко. Но подавляющее большинство членов Союза голосовало всё-таки «за», и на этом заседании «отщепенец Пастернак» (так сказано в постановлении) был исключён из Союза советских писателей.
                «Я не знаю, что меня ждёт, -- писал Пастернак поэтессе Елене Благининой, -- вероятно, время от времени какие-то друг за другом следующие неожиданности будут в том или ином виде отзываться на мне,  но сколько бы их ни было и как бы они ни были тяжелы или даже, может быть, ужасны, они никогда не перевесят радости, которой никакая вынужденная моя двойственность не скроет, что по слепой игре судьбы мне посчастливилось высказаться полностью, и то самое, чем мы так привыкли жертвовать и что есть самое лучшее в нас, художник оказался в моём случае незатёртым и нерастоптанным…»

                Среди писателей, клеймящих и порочащих Бориса Пастернака в печати, были и очень крупные: напр., Илья Сельвинский, Виктор Шкловский, Николай Тихонов – в прошлом друг  Пастернака.  «А в походной сумке книжки и табак, // Тихонов, Сельвинский, Пастернак», -- писал когда-то Эдуард Багрицкий о вещевом мешке комсомольца – бойца 1920-х г. г.
                А на том злополучном собрании, на котором Замечательного русского Поэта исключили из Союза писателей, против Него выступили и два выдающихся поэта, оба – с незапятнанной репутацией, -- Борис Слуцкий и Леонид Мартынов. Оба они не смогли простить себе этого до конца жизни («Где-то струсил, когда – не помню», -- напишет Слуцкий много лет спустя; это предательство, которое  он нежданно – негаданно совершил – укоротит его жизнь.) И один – противоположный – пример. – Ныне знаменитый поэт Евгений Евтушенко был в то время секретарём комсомольской организации Литературного института. И от него буквально потребовали, чтоб он выступил против Бориса Пастернака. Но  он категорически отказался. , за что и был исключён из института.
                Травля между тем продолжалась. – Одна пожилая известная писательница (Галина Николаева) написала Пастернаку что-то вроде этого:  я женщина незлобная, но вам всадила бы пулю, как предателю. Это – вольный пересказ одного из писем, полных  злобы и ненависти, которых много получал Борис Леонидович. Но получал он и много писем, написанных с Любовью к нему, его творчеству – письма  ободряющие – поддерживающие. Писали из разных городов СССР и из зарубежных стран, своё сочувствие, возмущение травлей, поддержку Борису Леонидовичу выражали и представители интеллигенции, и простые люди. И, надо сказать, что письма  простых людей, самые безыскусные, порой  вызывали у Поэта чувство умиления. Вот одно из таких писем:
               << Уважаемый  Борис Леонидович! <…>
               Всю эту неделю слежу за газетами с большой печалью и со стыдом за наших литераторов.
              …Но я не верю нашим литераторам, выступающим против Вас. Их поведение омерзительно…
                Кто-то из писателей сказал, что Вам теперь никто не подаст руки. Ошибается. Крепко жму Вашу руку и желаю Вам сил и здоровья  перенести  все эти испытания.
                Вы не должны чувствовать себя одиноким. Вероятно, за всю свою жизнь Вы не имели столько сочувствия далёких Вам людей, сколько имеете сейчас.
                Будьте счастливы.
        Уважающая Вас
               Г. Зинченко
Закройщица фабрики
                «Индпошив».>>.

                На Западе в поддержку Пастернака и с высокой оценкой Его творчества выступили многие крупные писатели, -- в их числе Хемингуэй, Мориак, Камю, Фолкнер, Альберто Моравиа… Там был создан общественный комитет защиты Пастернака – возглавил его Джавахарлал Неру.
                А здесь, в СССР, антипастернаковская кампания продолжается. Заголовки газет говорят сами за себя: «Позорный поступок», «Оплаченная клевета», «Сорную траву – с поля вон», и всё в таком роде. По-прежнему --  «потоки казённой брани и лжи» (по словам О. Ивинской), обрушивающиеся  на бедного Бориса Леонидовича, и всё это организовано и отрепетировано  наверху, в ЦК партии. Сам Хрущёв, которого настроили против Пастернака и его романа, Хрущёв сказал, что, мол, пусть Пастернак едет получать премию в Стокгольм, но пусть он там и остаётся. Интересно, что уже после смерти Бориса Пастернака Хрущёв изменил своё отношение к Его роману. Евгений Евтушенко вспоминает:
                << Через несколько лет после смерти Пастернака Хрущёв рассказал Эренбургу, что, будучи на острове Бриони в гостях у маршала Тито, он впервые прочитал полный текст «Доктора Живаго» по-русски и с изумлением не нашёл ничего контрреволюционного. «Меня обманули Сурков и Поликарпов», -- сказал Хрущёв. «Почему же тогда не напечатать этот роман?» -- радостно спросил Эренбург. «Против романа запустили всю пропагандистскую машину, -- вздохнул Хрущёв. – Всё ещё слишком свежо в памяти… Дайте немножко времени – напечатаем…» Хрущёв не успел это сделать, а Брежнев не решился. >>.
                И Борис Леонидович решает отказаться от премии, -- он пишет письмо в Комитет Нобелевских премий:
                «В связи с тем значением, которое придаёт Вашей награде то общество, к которому я принадлежу, я должен отказаться от присуждённого мне незаслуженного отличия. Прошу Вас не принять с обидой мой добровольный отказ.» Другая телеграмма была послана в ЦК КПСС: «Верните Ивинской работу, я отказался от премии».  Одновременно с этим Поэт обратился к Хрущёву с письмом – просьбой сохранить Ему гражданство СССР, поскольку Он связан с Россией рождением, жизнью, работой и не мыслит себя вне Родины. В ответ на это последовало заявление ТАСС о том, что Пастернаку предоставляется право поступать так, как Ему будет угодно, -- это заявление ТАСС означало разрешение  остаться на Родине.
                После этого кампания медленно, но неуклонно пошла на спад.

                Гордая и независимая позиция, -- вспоминал старший сын Поэта, Евгений Борисович, -- помогала  Пастернаку в течение первой недели выдерживать все оскорбления, угрозы и  анафемствования печати. Он беспокоился, нет ли каких-нибудь неприятностей у меня на работе или у Лёни (сына) в университете. Мы всячески успокаивали его. От Эренбурга я узнавал и рассказывал отцу о том, какая волна поддержки в его защиту всколыхнулась в эти дни в западной прессе. Но чтобы травля пошла на спад и вскоре прекратилась – Поэту понадобилось отказаться от премии – просто не было другого выхода. Тогда они успокоились (они – те кто организовал эту чудовищную травлю). «Конец его жизни был омрачён его триумфом», --  очень образно и точно сказал поэт Константин Ваншенкин.
                В самые тяжёлые для Пастернака дни , -- рядом с Ним были его близкие друзья -- несколько человек, не предавших Его (а были и предавшие)…
                Рядом с Борисом Леонидовичем  была, как и в другие – менее тяжёлые времена, -- Зинаида Николаевна, жена Его, верный Его друг, спутница Великого Поэта. «…какое, о Господи, счастье, -- писала Пастернаку Ариадна Эфрон, что <…> встала рядом с тобой на суд веков навечно, -- эта женщина, жена, -- встала противовесом всех низостей, предательств, выспренностей и пустословий.»
               Рядом с Поэтом по-прежнему была и Его Любимая – Ольга Ивинская. «Та лёгкость, простота, -- писала  Ариадна Эфрон Пастернаку об Ивинской, --та естественность, с которой она в эти дни – и навсегда – подставила плечо под твою ношу, та великолепная опрометчивость и непосредственность, с которой она, как ребёнку, раскрыла объятья твоей судьбе, определили и её самоё, и её место – с тобой и в тебе.»
                Не будем называть называть тех, кто предал. А не предавшие – вот: Чуковские, Ивановы, В. Ф. Асмус, Г. Г. Нейгауз и другие. – Этот список далеко не полон. Да, Борис Леонидович не был одинок. Тем не менее всё перенесённое сказалось на Его здоровье. Он болел и раньше: про Его инфаркт в 1952 г. я уже говорил; в марте 1957-го тяжело заболел и полгода провёл в больнице и санатории;  в марте – апреле 1958-го лежал в больнице с больной ногой… Он был жизнестойким человеком. Но теперь его здоровье окончательно было подорвано.
                После событий, ухудшивших здоровье  и изранивших душу, Борис Пастернак пишет стихотворение «Нобелевская премия», в котором  отразилось и Его тогдашнее настроение, и одинокие зимние прогулки по Переделкину.

Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони,
Мне наружу ходу нет.

Тёмный лес и берег пруда,
Ели сваленной бревно.
Путь отрезан отовсюду.
Будь что будет, всё равно.

Что же сделал я за пакость,
Я, убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.

Но и так, почти у гроба,
Верю я, придёт пора –
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра.

                Несмотря ни на что, Пастернак продолжает работать. Написанное им в 1956 г.

«Не спи, не спи, работай,
Не прерывай труда,
Не спи, борись с дремотой,
Как лётчик, как звезда», --

не было простой декларацией: работа была душевной потребностью. Вот этс стихотворение полностью: ещё один Шедевр Гениального Поэта:

Идёт без проволочек
И  тает ночь, пока
Над спящим миром лётчик
Уходит в облака.

Он потонул в тумане,
Исчез в его струе,
Став крестиком на ткани
И меткой на белье.

Под ним ночные бары,
Чужие города,
Казармы, кочегары,
Вокзалы, поезда.

Всем корпусом на тучу
Ложится тень крыла.
Блуждают, сбившись в кучу,
Небесные тела.. 

И страшным, страшным креном
К другим каким-нибудь
Неведомым вселенным
Повёрнут Млечный Путь.

В пространствах беспредельных
Горят материки.
В подвалах и котельных
Не спят истопники.

В Париже из-под крыши
Венера или Марс
Глядят, какой в афише
Объявлен новый фарс.

Кому-нибудь не спится
В прекрасном далеке
На крытом черепицей
Старинном чердаке.

Он смотрит на планету,
Как будто небосвод
Относится к предмету
Его ночных забот.

Не спи, не спи, работай,
Не прерывай труда,
Не спи, борись с дремотой,
Как лётчик, как звезда.

Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну.
Ты – вечности заложник
У времени в плену.

                Борис Пастернак переводит пьесы Словацкого и Кальдерона, пишет стихи сборника «Когда разгуляется». О сколько светлых стихов, сколько солнечных строчек в этом последнем (так и не вышедшем) сборнике Бориса Пастернака! Жизнелюбие Его было воистину беспредельным!

На протяженьи многих зим
Я помню дни солнцеворота,
И каждый был неповторим
И повторялся вновь без счёта.

И целая их череда
Составилась мало – помалу –
Тех дней единственных, когда
Нам кажется, что время стало.

Я помню их наперечёт:
Зима подходит к середине,
Дороги мокнут, с крыш течёт,
И солнце греется на льдине.

И любящие, как во сне,
Друг к другу тянутся оспешней,
И на деревьях в вышине
Потеют от тепла скворешни.

И полусонным стрелкам лень
Ворочаться на циферблате,
И дольше века длится день,
И не кончается объятье.


Большое озеро как блюдо.
За ним скопленье облаков,
Нагромождённых белой грудой
Суровых горных ледников.

По мере смены освещенья
И лес меняет колорит.
То весь горит, то чёрной тенью
Насевшей копоти покрыт.

Когда в исходе дней дождливых
Меж туч проглянет синева,
Как небо празднично в прорывах,
Как торжества полна трава!

Стихает ветер, даль расчистив.
Разлито солнце по земле.
Просвечивает зелень листьев,
Как живопись в цветном стекле.

В церковной росписи оконниц
Так в вечность смотрят изнутри
В мерцающих венцах бессонниц
Святые, схимники, цари.

Как будто внутренность собора –
Простор земли, и чрез окно
Далёкий отголосок хора
Мне слышать иногда дано.

Природа, мир, тайник вселенной,
Я службу долгую твою,
Объятый дрожью сокровенной,
В слезах от счастья, отстою.

                В феврале 1960 г. Борису Леонидовичу исполнилось 70 лет. «Удивительно, каким он был молодым, стройным в этом возрасте, --вспоминает Ольга Ивинская. – Всегда с блестящими глазами, всегда увлечённый, по-детски безрассудный.
                Все, кто знал Б. Л. (Бориса Леонидовича – В. К.) , поражались его вечной, до самого смертного часа, молодости.» «Седой юноша» назвал  Пастернака в конце 1950-х г. г.  выдающийся итальянский писатель Альберто Моравиа. «Юноша с седою головой» -- написал о нём несколькими годами ранее выдающийся поэт Николай Заболоцкий. А вот как о Борисе Леонидовиче вспоминает подруга Ольги Ивинской Людмила Попова:  << …я видела его не только «на публике», «в ударе». Видела и нездоровым, и расстроенным, и утомлённым, и даже отчаявшимся, но никогда он не глядел стариком…>>.

                В апреле 1960-го г. состояние здоровье Пастернака резко ухудшилось. Но Он  пока ещё работает. В это время Поэт пишет пьесу  из времён крепостничества – «Слепая красавица»  (имеется в виду  Россия тех времён). Задумана была трилогия, но даже 1-я пьеса осталась незаконченной  (были написаны лишь несколько фрагментов. А содержание всей трилогии Пастернак рассказал Ольге Карлайл, приехавшая из Англии, чтоб встретиться с Ним, Великим русским Поэтом). Благодаря ей мы сейчас можем судить о том, что же было задумана. Она, к счастью для всех нас, записала рассказ Бориса Пастернака (этот рассказ записан на английском языке, с английского переведён А. Гавриловым). Вот он – этот рассказ. Я его сильно сокращу – только о замысле Бориса Пастернака – без подробностей.
                <<-- Я хочу воссоздать целую историческую эпоху, девятнадцатый век в России с его главным событием, освобождением  крепостных крестьян. У нас , конечно, много книг об этом времени, но нет ни одной с современной трактовкой. Я хочу написать нечто всеохватывающее, как  «Мёртвые души» Гоголя, и надеюсь, что мои пьесы будут такими же  реалистическими так же погружёнными в повседневную жизнь, как и «Мёртвые души». И хотя они будут длинными, я надеюсь, что их можно будет сыграть за один вечер. Я считаю, что большинство пьес необходимо сокращать для сцены. Я восхищаюсь англичанами, они знают, как нужно сокращать Шекспира, не только  оставляя существенное, но и подчёркивая самое важное. Недавно в Москву приезжала «Комеди Франсез». Они не сокращают  Расина, и я считаю это их серьёзной ошибкой.  Только то, что выразительно и сегодня, что работает драматически, должно  ставится на сцене.
                Моя трилогия касается трёх важнейших моментов в длительном процессе освобождения крестьян. В первой пьесе действие  происходит в 1840 году, когда впервые волнения, вызванные крепостными порядками, охватили всю страну. Старая феодальная система  уже отжила, но никаких реальных надежд ещё не ощущается в России. Во второй пьесе речь идёт  о 1860-х годах. Появились либеральные помещики, и лучшие из русских аристократов начинают испытывать глубокое известие западных идей. В отличие от первых двух пьес, действие которых происходит в крупном поместье, события  третьей части  перенесены в Петербург 1880-х  годов. Но эта часть пока  ещё только в замысле, в то время как первая и вторая пьесы уже частично написаны (у меня были сведения, что сохранилась только одна пьеса, и та в набросках – В. К.). >>.
                Борис Леонидович, рассказывая  о своей драматической трилогии, которую Он уже начал писать, сказал, в частности, это:
                « --  Сначала я изучил массу всякого рода документов о XIX веке. С этой частью работы я уже покончил. В конечном счёте ведь важна не историческая точность, важно точное воссоздание эпохи. Важен не предмет описания, важно освещение, которое падает на него, как свет от лампы в дальней комнаты.»
                К счастью, сохранились фрагменты написанного Пастернаком. Я очень советую вам, мои дорогие читатели, прочитать эти фрагменты, если сумеете раздобыть 5-томное Собрание сочинений Бориса Пастернака – они помещены в 4-м томе.
                Пастернак, к сожалению, не успел осуществить свой грандиозный замысел. Я думаю, у Него получилась бы очень хорошая исторпическая трилогия. Но у смерти свои планы относительно каждого из нас. Замечательный Поэт и Прозаик и, к сожалению, не состоявшийся драматург , умер в ночь с 30 на 31 мая 1960 г. – у Него случился второй – обширный – инфаркт, да ещё и рак лёгких обнаружили.
               
 
               
(обычный промежуток)
.
               
               
                В начале февраля 1960 года, уже тяжело больной, Борис Леонидович Пастернак написал письмо дочери своего товарища, грузинского художника Ладо Гудиашвили. Там были сказаны удивительные слова.
«…Какие-то благодатные силы вплотную придвинули меня к тому миру, где нет ни кружков, ни верности юношеским воспоминаниям, ни юбочных точек зрения, к миру спокойной непредвзятой действительности, к тому миру, где, наконец, впервые тебя взвешивают и подвергают испытанию, почти как на страшном суде, судят и измеряют и отбрасывают или сохраняют; к миру, ко вступлению в который художник готовится всю жизнь и в котором рождается только после смерти, к миру посмертного существования выраженных тобою сил и представлений».
 Борис Пастернак в 1958 г.
Ошельмованный государственными и литературными властями за свой заветный роман «Доктор Живаго», он продолжал работать до последних недель жизни над пьесой «Слепая красавица». По воспоминаниям сына поэта, Евгения Борисовича Пастернака, в самом начале мая, отец, в предчувствии близкой кончины, попросил свою знакомую Е. А. Крашенинникову «…вместе с ним пройти через таинство исповеди и стал читать наизусть все причастные молитвы с закрытыми глазами и преобразившимся, светлым лицом. Сила таинства и живое ощущение присутствия Христа были настолько поразительны, что даже неожиданность его слов о близости смерти отошла на задний план. Эту исповедь она потом сообщила священнику, своему духовнику, и он дал разрешительную молитву». Духовником Екатерины Крашенинниковой был легендарный московский священник, протоиерей Николай Голубцов.
Великий русский поэт отошел к Господу на исходе 30 мая того же, 1960 года.
 Похороны Бориса Пастернака
Чин отпевания в переделкинской даче поэта совершил архимандрит Иосиф из местной Спасо-Преображенской церкви – подворья Троице-Сергиевой Лавры. По всей видимости, это был тогдашний настоятель храма, дважды отсидевший в сталинские годы, будущий схиархимандрит Иосия (Евсеенок, †1970).
Иезуитское извещение в «Литературной газете» о смерти Пастернака («выраженное» от правления Литературного фонда, ведь поэт был исключен из Союза писателей), – драматург и бард Александр Галич через несколько лет поставит эпиграфом к своей известной песне. Слово в слово. Вырезку из газеты ему передаст сосед Пастернака по Переделкину – Корней Чуковский.
 Похороны Бориса Пастернака, шествие на поле
Старшая дочь Корнея Ивановича, писательница Лидия Корнеевна Чуковская, описала похороны Пастернака в своей книге-дневнике «Записки об Анне Ахматовой».
Вот – оттуда:
«…Сзади незнакомый голос негромко сказал:
– Вот и умер последний великий русский поэт.
– Нет, еще один остался.
Я ждала, холодея, не оборачиваясь.
– Анна Ахматова…»
Это было написано 2 июня 1960 года.
А за день до того Лидия Чуковская побывала в доме поэта.
«На простыне в ногах – красная роза. И я свои цветы положила к ногам.
Вошли и стали у гроба двое. Я узнала их: рабочие городка. Один монтер, один водопроводчик. Хмурые, робкие лица, озирающиеся, вглядывающиеся, пытающиеся понять.
И я вглядываюсь и пытаюсь понять. На похоронах будет толпа, вряд ли я его увижу еще раз.
Прощай, размах крыла расправленный,
Полета вольное упорство,
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство.
Написав эти строки, разве можно было дальше жить?..»