Кошки

Наступила весна 1987 года. Первая моя весна на БАМе. После долгой и утомительно холодной зимы, с ее , поистине, трескучими морозами ( ночью был нередко слышен треск лопающихся стволов деревьев, не вынесших запредельных холодов сурового края), наконец, наступило потепление. Снег еще лежал и ночью нагло хрустел под ногами, но днем, когда солнце начинало прогревать проталины, с крыш уже начинал капать растаивший лед сочных и мясистых сосуль. На дворе уже стоял апрель. По зимнику еще безбоязненно шастали грузовые автомобили ( это продолжалось, как правило, до середины мая), но старожилы знали- зима начала отступать. Мне южанину было дико наблюдать за такой вялой метаморфозой оживающей природы. На исторической Родине уже все цвело и пахло, а здесь на широте 55,09 градусов    ( на минуточку, это немного южнее Москвы) зима неохотно, я бы сказал, со скандалом и гнусными препирательствами, постепенно отступала, давая природе возможность вздохнуть от бесконечных зимних холодов. Справедливости ради, надо сказать, что хотя лето в этих краях скоротечно          ( настоящее лето приходило только к концу июля), но в августе наступала густая жара и держалась почти месяц. Правда, в сентябре резко  менялась  повестка дня, а в октябре шел уже плотный снегопад. Не было никаких деликатных и неспешных переходов. Как пьяный хам, вваливаясь в комнату студенческой общаги, включал свет  никого не спросясь, так времена года ( особенно холодные)  наступали внезапно и бесповоротно.
    Решением отцов-командиров, я был переброшен со станции «Тутаул» ( не знаю перевода с эвенкийского) на разъезд им. Мирошниченко. Это была крайняя для нашей бригады станция и поэтому наиболее удаленная от роты. Вероятно, своим примерным поведением я внушал им доверие и они решили, что в конце географии должен находиться именно моя персона. Вкупе с рядовым по фамилии Леонец.  Он гордился своей почти французской фамилией и его нагловато аферистичная морда-лица вполне соответствовала его внутреннему содержанию. Родом он был из самого Киева и утверждал, что он-хохол, но его габитус и склонность к перманентному плутовству заставляли сомневаться в искренности его слов. Он был смугл , что впрочем не редкость для южан, но не на широте Киева. Его слегка горбатый нос , как у гасконца, и толстые губы все-таки давали повод склониться в сторону сынов сиона. Самое главное: у него была патологическая страсть к день.знакам , к коим он, как и Шура Балаганов, питал бескорыстную любовь. Он мог часами рассказывать, что на батьковщине у него заховано три тонны, как он любил выражаться, тогда еще  советских полновесных рублей, не затронутых ржавчиной инфляции. Цены были стабильные и в любой точке СССРии можно было купить литр молока, к примеру, почти за одну и ту же цену. «Вчера» было похоже на «сегодня», а завтра не ожидалось ничего другого, что можно было увидеть накануне.
   К нашему приятному удивлению мы обнаружили, что в наследство от прежней бригады ( это бывшие солдаты нашей роты, оставшиеся после дембеля работать на БАМе в детской , почти невинной, надежде заработать длиннющий БАМовский рубль и укатить на историческую Родину почти Рокфеллером) остался безымянный пес. Это был добрейшей души зобакен, чистейших дворянских кровей ( дворняга), перемешанной со многими такими же дворянскими семьями ,что отражалась на его пятнистой и аляповатой окраске. У него не было клички, что вызвало у меня справедливое недоумение. Еще тогда ( в младые годы) у меня прослеживалась страсть давать имена , кликухи и  погоняла.  Значительно позднее эту страсть я воплотил в жизнь, когда начал разводить кроликов. Ремонтное стадо, обреченное на убой, оставалось без имен , но вот производители  нарекались именами, достойные , порой, баронов и графьёв. Сперва были немецкие имена, начиная от Адольфов и заканчивая Брунгильдами. Потом пошли итальянские, староеврейские и пр., и пр, и пр. Один раз я уклонился от кардинальной линии и нарек очередного самца Альбертом. Это имя было выбрано не рандомно, а очень даже целенаправленно в честь нашего бывшего мед. брата, отличавшегося повышенной страстью к женскому полу. Его адюльтеры носили какой-то спортивный характер. Как будто он задался целью осчастливить женскую половину планеты, соревнуясь с неким фантомным противником, преследовавшим ту же цель. Его сладострастный напор пробил бреши во многих сердцах и бастионы женского благочестия нередко вывешивали на своих башнях белый флаг обреченности. Да и барышни попадались все какие-то податливые, со слабо армированной девичьей честью и весьма условным целомудрием, утратившие свои зыбкие очертания в тумане каждодневных хотелок и страстей. Подогретые винными парами им , нередко, было достаточно просто переглянуться, что бы одним увидеть в глазах визави плотоядное желание, а другим –скоропалительное согласие.
  Его длинноухий тёзка также не был обременен избыточным политесом. Стоило только принести ему на свидание очередную жертву демографического взрыва, как он без лишних слов и проволочек приступал к своему нехитрому и занимательному действу. Что и говорить, дело он свое знал «на пять» и его многочисленное потомство дозревало в соседних клетках до нужных гастрономических кондиций.
  Вся эта идиллия продолжалась законные два года, когда однажды он дал осечку. С годами он обрюзг, стал ленивее и потерял былую расторопность. Неминуемый меч Дамокла навис над его ушастой головой. И вот, наконец, настал день «Х». Я вытащил его из клетки и положил на крышу кролятника. Я стоял , обняв его и на прощание говорил много теплых слов. Не знаю, на сколько он проникся моей речью, но лежал тихо , не пытаясь вырваться из моих жарких объятий. Он так и ушел в мир теней , не проронив ни писка, не брыкаясь и не царапая землю в последних конвульсиях своими ужасающими когтями. Хотелось стать во фрунт и отсалютовать кухонным ножом, коим я имел честь окропить красненьким сырую твердь. Ничего личного, дорогой Альберт. Только бизнес.
  Но вернемся к нашему повествованию. Этого пса я назвал незамысловато – Филя. Сравнительно недавно оторвавшись от маминой сиськи ( так просто, без обиняков разъяснил мое место во вселенной старослужащий товарисч) и какавший, по его же меткому замечанию , еще ее пирожками, я нарек его именем песика из передачи «Спокойной ночи малыши». Признаться с выбором имени я мучился недолго.
   Весна все больше вступала в свои права. С каждым днем становилось все теплее и теплее. Птички по утрам орали как оглашенные, в соседнем малинники зрели ягоды, рядом входила в тело целая поляна голубики. Я ощущал какой-то небывалый прилив легкости и трудно управляемой радости. От этого напора эндорфинов и серотонина ( тогда я еще не знал этих слов), я носился по шпалам с задором буйнопомешанного , вырвавшегося из застенков городской психушки, и орал во все горло срамные частушки. Боюсь, что такой весны у меня уже не было никогда. Сколь-нибудь членораздельно объяснить этот феномен  для меня не представляется возможным до сих пор. Конечно, я был не просто молод, а скажем прямо -юн. Голова не была забита дурными мыслями, а руки не поднимали еще ничего тяжелого. Вся жизнь была  впереди и манила своими радужными миражами неискушенное и еще не испорченное сердце: ни тяжелыми утратами, ни забитыми атеросклеротическими бляшками, коронарными артериями. Сердце стучало даже не в груди, а где-то в области щитовидного хряща , переполняя свежей кровью не только низ живота, а все, еще упругое и послушное, тело. Конечно, не последнюю роль сыграло и наступление весны, со свойственным ей началом сокодвижения ( и не только в растениях) после первой суровой зимы в Сайбирии , как говорят инглизы. Все это, конечно, так, но…мало убедительно, если положить на одну чашу весов то состояние и весь этот перечень логических выкладок.
   Служба шла своим чередом, мы принимали и отправляли поезда, время от времени производя нехитрые маневровые работы. Филя пасся в окрестных лесах , прибегая пожрать к обеду и к ужину. Утром застать его не представлялось возможным. Он исчезал как ниндзя в густом тумане, наступающего холодного БАМовского утра. 
   Однажды к нам на стацию приехала бригада бичей ( так мы называли гражданских), с автокранами и грузовиками, что бы разобрать недоворованные останки некогда военного городка, который располагался рядом с серебряным звеном БАМа. Я вышел  с объедками обеденного пиршества,, что бы накормить Филю, но так и не дозвался его. Чуть позже притащился Леонец, который целый день ошивался рядом с бичами, со сковородой с небольшими кубиками жаренного мяса. Откуда дичь, поинтересовался я и меня тут, как обухом по голове, ошарашил мой напарник. Это были бренные останки нашего пса, которого изловили, зажарили и сожрали бичи.
- А ты жрал?- со слабой надеждой поинтересовался я.
- Конечно,- с восторгом ответил псевдохохол. –Я же и словил его для них, добавил он.
-Ах ты скотина! -вырвалось из моей глотки, и , отвесив ему пендель солдатским сапогом, заверил его от чистого сердца, что его фасад будет изрядного отрихтован, если он приблизится ко мне. Никогда до этого я еще не испытывал такого чувства тошнотворной гадливости к человеку.
  Начала пробуждаться от зимнего оцепенения  и всякая живность, которая обитала рядом с нами. Наша , с позволения сказать, станция была типовым домиком, с пустотелыми стенками, сшитыми из тонкой стальной жести. Между листами располагался бумажный утеплитель  толщиной сантиметров пятнадцать. Не больше. Как мы там не замерзли -ума не приложу. С боков были сделаны пристройки: в одной хранились дрова, в другой - наши съестные припасы. Нашествие крыс не заставило себя долго ждать. Эти длинномордые злодеи с омерзительно оголенным хвостом шастали по потолку, топоча своими короткими ногами как слоны. Естественно, их привлекло не наше общество, а наши припасы и, я думаю, что они  паслись в них с проворством и наглостью питерского гопника.
  Однажды днем я прикорнул на жесткой армейской кровати, которая была установлена возле окна ,выходившего в пристройку, где хранились дрова.  Открыв глаза,  я обнаружил наглую рыжую морду, которая , не мигая смотрела на меня. Это был эксклюзивный экземпляр огненно рыжей масти, который редко встречается среди этой братвы. Возможно, прозрачное стекло создавало иллюзию в тупой крысиной головке доступности моей плоти. Не знаю, но взгляд этой твари помню до сих пор. Терпение мое лопнуло и я срочно телеграфировал по селекторной связи в роту с нижайшей просьбой прислать с очередной оказией кота или кошку. 
   Ждать долго не пришлось. К концу подходила неделя и нам должны были прислать из роты очередную пайку хлебо-булочных изделий. И вот настал день и час, когда порог нашей сторожки переступила кошка. Боже, что мы увидели… Это лохматое чудовище представляло жалкое зрелище: тощая ( ее пушистая шерсть имитировала некую плоть, но подняв её на руки мы сразу ощутили сколь легковесна эта страдалица и, надо полагать, не от усиленного питания), со сбившейся шерстью, местами свалявшуюся в плотные комки. Жалкое мяуканье заканчивало этот убогий антураж. Мы еще не знали, что за зверь сокрыт под драным халатом дервиша.
   У нас были большие запасы мороженного минтая. Будучи последней точкой на нашем участке, весь минтай, которым   пренебрегли  наши сослуживцы на остальных станциях доставался нам. Скажем прямо,  минтай не самый привлекательный экземпляр морских глубин. Его вкусовые качества оставляют весьма скромные воспоминания. Глупцы! Знали бы они, какие чудесные рыбные котлеты можно  ваять из минтая, маскируя ее некоторую ущербность специями и простой панировкой.
   Не долго думая, мы бросили одну рыбину под ножки нашей гостьи.  Этот жирный кец мороженного минтая был уничтожен с проворностью людоеда из племени мумба-юмба, который долгое время не утолял свой голод свежатенькой. Переглянувшись с напарником, мы молча бросили и вторую рыбину. Ее ожидала такая же участь, но с меньшей скоростью уничтожения. Решив, что на этом нужно закруглиться ( долго голодавший желудок мог не справиться со свалившейся внезапно гастрономической лавиной), мы оставили ее в покое. Выскочив за дверь, кошки не было какое –то время. Потом послышались скребущие звуки об обшивку двери. Открыв ее , мы впустили животинку во внутрь. Во рту у нее был зажат труп  обезглавленной крысы. Она молча проследовала в спальное отделение и молча положила ее под кроватью. Вероятно, кошка таким образом решила отблагодарить хозяев за щедрый ужин.  Хотите верьте, хотите нет, но крысы с этого дня исчезли. Их бешенный топот на тревожил нас по ночам, а их омерзительные морды больше не сновали в пристройках нашей сторожки.
   Дни потекли в своем безликом однообразии. Наше немногочисленное общество разбавляла Манюня. Именно так , с моей легкой руки, мы нарекли эту некрасивую женщину. Леонец укатил в свой майский дембель и ему на смену дали гуся ( так назывались молодые бойцы, отслужившие меньше года). Далее по табелю о рангах следовали фазаны ( отслужившее год), далее шли деды         ( полтора года) и этот парад алле замыкали дембеля. Гуся звали Михайлов Юра, который впоследствии получил оперативный псевдоним «Ватсон». Ему посвящен отдельный рассказ и на его персоне мы не будем останавливаться.
   Однажды наши знакомые машинисты подарили нам кота.
-Не хотите ли кота? -задали они почти риторический вопрос. Думаю, что мы были не первые, кому было сделано это заманчивое предложение. Это чувствовалось в их голосе. Вероятно, кот не вписывался в их дружный коллектив,  но я это уже не узнаю никогда.
-А у нас уже есть кошка,- проворно ответил я. Но потом добавил,
- А почему, собственно говоря, нет? Будет дружить с нашей Манюней,-подытожил я и забрал котика с собой.
  Это  был широкомордый самец с ярко-рыжим окрасом и полосатым хвостом. В отличии от нашей лохушки, он был просто великолепен. Его аристократическая внешность логически заканчивалась зелеными глазищами, смотревшими на визави со сдержанным достоинством аглицкого джентльмена. Для полноты картины не хватало только воскресного смокинга и душистой сигары во рту.
   Тем не менее, котик получил вполне тривиальное прозвище –Федюня. Иногда я его называл «Федей», иногда «Теодором», а в минуты душевного расстройства незамысловато: «Сдрыстни отсюда, рыжая морда».
    Воистину, это были две ,плохо совместимые в природе, противоположности. Внешность Манюни я уже описал. Внутренне содержание ее ни чем не отличалось от бомжевато-хабалистой внешности.
   Это было особенно выпукло видно во время их совместного приема пищи. Манюня съедала свой паек, со свойственной деревенщине, быстротой и неаккуртностью. Она только не рыгала и не ковырялась в носу во время трапезы. Все остальные атрибуты ее довольно примитивной ментальности выплескивались наружу именно в эти моменты предельной откровенности.
     Федюня же наоборот. Он сперва , как бы неохотно, обнюхивал пищу, а затем осторожно начинал отщипывать от своего пайка маленькие кусочки. Странно, как при такой гастрономической нерасторопности он смог наесть внушительную фигуру? Ел он не спеша: с чувством, с толком и с расстановкой. Естественно, Манюна справлялась со своей пайкой быстрее и тут на авансцену вырывалась, с циничностью патологоанатома, ее истинное, разнузданное «Я». Она без стеснения и малейшего угрызения совести отпихивала от своего куска Федюню и начинала пожирать его паек, искоса посматривая на самца наглыми и злющими глазами. При этом она начинала рычать как тигр, отсекая всякую мысль, вернут кусок рыбы его законному владельцу. 
   Девяностые были еще впереди. И будь Манюня не кошкой , а какой-нибудь бабищей, скажем, из Марьиной Рощи, то новая Сонька-золотай ручка проклевывалась на наших глазах с неизбежностью предстоящего дембеля.
   Сокодвижение началось не только у растений, как я заметил раньше, но в и молодецких чреслах нашего зеленоглазого Ромио. Да-да, именно так звучит по аглицки имя итальянского парниши в незабвенной пьесе Вильяма нашего Шекспира. Поскольку выбор у него был не велик ( ближайший населенный, не только людьми, пункт располагался в двадцати километрах к Востоку от нашей станции) предметом его вожделения стала наша Манюня.
   Со свойственной ему деликатностью, он начал подкатывать к Манюне жалобно воя по-кошачьи, недвусмысленно намекая, что время пришла , как говорила моя покойная бабушка, для того ,что бы заполнить этот несовершенный мир голосами будущих котят. Манюня была холодна к этим поползновениям, а решительные порывы Феди пресекала столь же решительно. Мы ее  прозвали за это «Черной вдовой», хотя справедливости ради надо сказать, что вдовой каракуртиха становилась после оплодотворения. 
   Намного позже описанных событий, уже повзрослев и столкнувшись лицом к лицу с противоположной гендерной стороной, я с удивлением заскорузлого ботаника обнаружил, что под нежной вывеской удивительных существ, нередко скрываются когтистые монстры. Они безжалостны и немногословны, когда в холодном расчете состоявшегося хирурга, не моргнув глазом, отсекают гангренозную конечность в лице соискателя на их руку и сердце, который, по их глубокомысленному решению не дотягивает до поднебесной высоты их высочества. К их крепкому черепу с младых ногтей прикручены саморезами короны, которые , однако, легко слетают при столкновении с реальной, а не виртуальной, реальностью, в которую они погружены до кончика своих ушей.    
  По преданию после долгих скитаний по свету ( путь от острова Шри –Ланка, где был низведен из Эдемского сада наш праотец Адам до долины Арафат, куда была определена Хауа,  не близкий) Адам , наконец,  встретился с Евой. Говорят, что Адам окликнул ее, на что Ева повернулась к нему спиной. Когда мне рассказали эту историю, я с детским недоумением задал недетский вопрос: « А что, у нее был богатый выбор?» На что рассказчик просто пожал плечами и ответил с некоторой ироний: «Заводские настройки, ничего не поделаешь».
   Нет, если подойти с холодным рассудком, без лишних эмоций и бабьего трёпа, как я это называю, желание самки ( любого вида) получить биоматериал от наилучшего самца вполне законно и совершенно логично. Недаром в дикой природе самцы наделены большей привлекательностью , чем самки и бьются аки птеродактели не на жизнь, а на смерть за право обладать правом ( пардон за тавтологию) первой ночи. Понятно даже их стремление к пристальному рассматриванию опций , на которые самцы обращают куда меньшее внимание. Но если раньше ( в стародавние времена, когда трава была зеленее, а вода мокрее) этот фильтр срабатывал более или менее в заданной парадигме, то в наше время феодального постмодернизма  ( да-да, господа, никакого прогресса в устройстве общества нет и в помине) этот механизм дает грубый и губительный сбой.
   Во времена, так называемой, кавказской войны, в некоем черкесском ауле жила-была одна девица необычайной красоты. Многие молодые люди добивались ее руки и сердца. Девушка была непреклонна, а потом поставила перед женихами условие, что она выйдет замуж за того из них, кто привезет к  порогу ее дома  русскую пушку. Опачки!!!    Зачем ей эта пушка?!!! Успокойтесь, господа. Дамочка была в ясном рассудке и твердой памяти и, вряд ли , страдала пироманией или иными душевными недугами.
   Она прекрасно понимала, что эта непростая задача. Так сказать,  задача со звездочкой. Что бы осуществить этот проект, претендент на ее руку и сердца должен был обладать целым набором джентльменских качеств: смелость ( или безрассудство), креативность мышления ,терапевтической дозы наглости и просто тупого везения. Тут невольно почешешь репу в затылке.
  Да, господа, она искала наилучшего самца ( уж простите за такой цинизм),ибо хотела иметь в качестве будущего отца ее детей самого лучшего самурая. Пусть слегка отмороженного ( качество, которое совершенно не препятствует процессу размножения), но надежного, прошедшего ОТК ( отдел технического контроля) без запинки.
   Теперь же акции претендента на право размножиться резко идут в гору у того из доноров биоматериала, кто обладает внушительными активами ( как говорят бухгалтеры) и пассивами. Человеческие качества, даже такие как интеллект (не думайте, господа, что среди богатых людей много умных, скорее - наоборот) имеют вес куриного пера.  Такие качества, как честность или элементарная порядочность, наличие эмпатии к окружающему миру, а уж, тем более к ближнему, как учил евреев Ишуа бинт Марьям, и пр.,пр,пр, измельчились до молекулярного уровня. Потому и вырождается человечество с резвостью, как говорили раньше, курьерского поезда. Достаточно посмотреть на современных дам с оттопыренными губищами, с насиликоненными грудями и прочими приблудами  пластической хирургии. Самое отвратное, что не только тело их стало пластмассовым, а и  ментальность тоже. Впрочем, если бы не было спроса на этот эрзац среди тех, на кого рассчитан этот маскарад, то не было бы и предложения.    
   Закон джунглей выведет не новую расу сверхчеловеков, как утверждал тов. Ницше, а породу бастардов, не помнящих не только своего родства, но даже своего предназначения. Так сказать, сверхзадачу- стать наместниками Бога на земле.
   Это тупое предубеждение , что раньше люди были примитивные,  а сейчас , в 21 веке, достигли каких-то высот не более, чем очередная уловка сатаны, которую он с легкостью фокусника вживил в сознание современных киборгов. Люди вырождаются: и физически, и интеллектуально, и духовно, и еще, хрен его знает, в каком рассматриваемом аспекте. Достаточно вспомнить, что рост Адама был 40 локтей. Современный  человек выродился до 1,7 -1,8 метров.
   Но мы хорошо так отвлеклись. Мытарства Феди были недолгими. Однажды под утро ( было дежурство Ватсона) напарник прибежал и трясущимися губами огласил  худую весть  – Федюню зарезал поезд. Когда мы прибежали к месту катастрофы,  то я увидел расчлененную тушку Феди ровно на две половинки, которые лежали по обе стороны рельса. Вероятнее всего, Теодор шастал под вагонами, когда поезд внезапно тронулся.
   Мы его похоронили прямо в насыпи и Ватсон поставил на его могиле что-то наподобие креста. 
   Время шло своим чередом, дни становились теплее и наша Манюня начала пропадать по утрам и появлялась только поздно вечером с оттопыренным животом. Нет, она не была беременна, с чего бы это вдруг? В лесу водились бурундуки. Мы часто видели их полосатые фигурки на опушке леса, который начинался  в 10-15 метрах от насыпи железной дороги.
    Манюню появлялась все реже и реже и однажды мы как-то обратили внимание, что ее нет вообще. Куда делась эта тварь, история умалчивает. Вероятно, она сама стала чьим-то обедом.  Феди все равно уже не было, а крысы нас больше не посещали до самого моего дембеля.