Христос воскресе

Народ выходил из церкви редкой толпою. Солнце только что показалось из-за рощи, и свет его, ещё не прогревший, лежал на земле бледно и ровно, как на иконе. Ларион стоял у ворот церковной ограды, прислонившись к штакетине, и держал в руках свечу — огарок, который он забыл погасить. Воск капал ему на пальцы, но он не замечал.

Ермолай шёл от церкви медленно, сзади всех, в старом зипуне, нечищеном с Петрова дня. Шапку он держал в руке, и волосы у него были тёмные, мокрые от пота, прилипшие ко лбу. Он увидал Лариона, остановился и потом пошёл опять, только уже прямо к нему.

— Христос воскресе, — сказал Ермолай издали, ещё не дойдя.

— Воистину воскресе, — сказал Ларион.

Они поцеловались. Ермолай приложился к щеке Лариона. Тот почувствовал, как от него пахнет — кислым, хлебным.

— Давно ты, — сказал Ларион.

— Давно, — сказал Ермолай. — С Фоминой недели.

— С Фоминой, — повторил Ларион и ничего больше не спросил.

Пелагея шла от церкви с женщинами. Она шла не с краю и не в середине, а как-то отдельно, отступя на шаг, и голова у ней была опущена, и платок на ней был белый, новенький, — такой, какой носят в первый год замужем. Она увидала их, увидала вдруг обоих разом, — и нельзя было понять по лицу её, что она увидала, потому что лицо было как прежде, опущенное и неподвижное, только пальцы, которые держали край платка, побелели и казались тоньше.

Она подошла и стала рядом, но не между ними, а с той стороны, где был Ларион.

— Христос воскресе, — сказала она.

— Воистину, — сказал Ермолай.

Они не поцеловались. Пелагея только чуть повернула голову, и Ермолай тоже, и их губы не встретились, — так, будто кто-то невидимый стоял между ними и держал ладонь поперёк.

Ларион посмотрел на это.

— Священник сегодня хорошую службу служил, — сказал он.

— Хорошую, — согласился Ермолай.

— Дьякон-то охрип. Сильно охрип. Я его с амвона не слыхал.

— От напряжения, — сказал Ермолай и осёкся. — От тесноты, — сказал он поправясь.

Пелагея стояла молча. Она смотрела на свои ноги, на стоптанные коты.

— У тебя, — сказал Ларион, обращаясь к жене, — кулич в корзине?

— В корзине, — сказала она.

— Дай.

Она подала корзину, не поднимая глаз. В корзине были кулич, яйца крашеные и кусок колбасы — не домашней, магазинной, какой не готовят в их деревне.

Ларион взял кулич, разломил и дал половину Ермолаю. Ермолай взял, посмотрел на него, и рука его дрогнула — едва, чуть-чуть, как дрожит лист на осине, когда ветра ещё нет, а только туча идёт.

— Спасибо, — сказал Ермолай.

— Ешь, — сказал Ларион. — Сегодня великий день. Всем должно быть радостно.

Ермолай откусил. Жевал долго, и лицо его было непонятное — не радостное и не грустное, а какое бывает у человека, который ест на чужой земле и знает, что ест чужое.

— Колбаса хороша, — сказал он вдруг.

Пелагея не шевельнулась. Только платок в её пальцах чуть дрогнул.

— Москва, — сказал Ларион. — Там такую делают. Мне Гришка привёз. Из Москвы.

— Из Москвы, — повторил Ермолай.

— Из Москвы, — сказал Ларион в третий раз, и каждый раз он говорил это так, будто слово это было тяжёлое, и он поднимал его, как поднимают камень, чтобы показать, какой он тяжёлый.

Ермолай перестал жевать. Он стоял с куличом в руке и смотрел на Лариона, и в глазах его было что-то — не страх, нет, — а такое знание, которое есть у человека, когда он уже всё понял и уже ничего не может изменить.

— Я, — сказал Ермолай и замолчал. — Я пойду.

— Куда? — спросил Ларион.

— Домой. Матушка одна. Она нездорова с зимы.

— Иди, — сказал Ларион. — Иди с богом. Великий день. Все должны быть дома.

Ермолай положил недоеденный кулич обратно в корзину. Потом надел шапку, поправил и пошёл. Он не оглянулся. Шёл он медленно, и спина у него была сутулая, и зипун на лопатках был протёрт до белой нитки, и казался он маленьким на этой светлой дороге, которая шла мимо церкви в деревню.

Ларион стоял и смотрел ему вслед. Свеча в его руке догорела, и воск остыл на пальцах, и он наконец это заметил и бросил огарок за штакетину.

Пелагея стояла рядом. Она всё ещё смотрела на свои коты, и грязь на них уже подсыхала и светлела.

— Гришка, — сказал Ларион, не поворачиваясь к жене, — в Москву больше не поедет.

Пелагея молчала.

— Я его на работу в город устроил, — сказал Ларион. — К купцу Мартыну. Жить будет при лавке. Навсегда.

Пелагея молчала. Только платок в её пальцах был теперь совсем неподвижен — так неподвижен, как бывает вещь, которую держат мёртвой рукой.

— Великий день, — сказал Ларион. — Светлое воскресенье. Грехи прощаются. Но некоторых грехов не прощают. Таким грехам нужно покаяние. Долгое покаяние.

Он повернулся и пошёл к дому. Пелагея шла за ним. Шла она ровно, как шла от церкви, — отступя на шаг, с опущенной головой, и белым платком, и между ними было расстояние, которое нельзя было переступить ни ей, ни ему, — такое расстояние, какое бывает между людьми, которые живут в одном доме и уже не живут вместе.

А за оградой, на дороге, Ермолай ещё виднелся — маленькая тёмная точка, которая медленно таяла в ярком утреннем свете. Он не оглядывался.