Игрушки

Не расскажет сказку папа, сколько не реви в подушку
Сколько руки не царапай, сколько не ломай игрушки,
Черный конь срывает стремя, ночь приходит к Заратустре
Папа коротает время и качается на люстре.

Полумрак, по стенам ползший, издевательски хохочет
Мама не желает больше пожелать спокойной ночи.
Под землёй обетованной вечный дождь и непогода.
Мама с бритвой скрылась в ванной, не выходит больше года.

Безграничное веселье, песни, пляски на кострище.
У солдата новоселье в новом цинковом жилище.
Там теперь тепло и сухо. Гвозди, винтики и втулки
Тихо плачет мне на ухо, жизнь, закрытая в шкатулке.

Этот рёв почти белужий. Цифры выжжены на коже,
Я топчу мечты и лужи, что любых морей дороже.
Всюду срезаны излишки. Дюссельдорф, Ганновер, Дёшниц
Зайки, белочки и мишки в гильотине старых ножниц.

Сбиты локти и коленки, тени злы и убиенны,
Я бреду от стенки к стенке, по волнам кровавой пены.
Одинокий и приливный ветер плачет под конвоем,
И вокруг стекают рифмы по узорам и обоям.

Мир уродливый и Божий передал по венам стужу
Все закрытое под кожей, скоро вырвется наружу.
Паутина полотенец все багровей и багровей
Ведь искусство, как младенец, возрождается из крови.

Как же хочется сесть в угол, в полумраке, где-то справа,
Потрошить тряпичных кукол чем-то загнутым и ржавым.
Опадает час девятый, трассы, лестницы, проулки,
Выпадает грязной ватой жизнь, закрытая в шкатулке.

Неожиданно распорот, изувечен и развеян,
Монохромный моногород унесён воздушным змеем.
Кровью харкает простуда, рвут страницы гримуары,
Я ищу простое чудо, натыкаясь на кошмары.

Иисус, в углу прихожей, на крестах, стальных и стылых,
Лишь калечит и корёжит, обнимать уже не в силах.
Всюду веет пасторалью, где Иуда, Бог и агнец,
Переплавили спиралью все тринадцать вечных пятниц.

Хриплый клёкот серых гарпий обещает неизменно
Срезать голову у Барби, разрубить на части Кена,
Пальцы, голени, предплечья, разложить на серой вате
Убивая человечье тесаком из-под кровати.

Каждый взмах скупой и робкий, и дрожат от боли пальцы
Потроха в пустой коробке извиваются, дымятся,
Стеллажи и антресоли посвящают акколадом
Богомолица не молит, не горит последний ладан.

Не расскажет сказку папа, сколько не реви в подушку
Только сумрак косолапый от могилы до верхушки,
Плоть прочнее, кости твёрже, тянут мышцы, что есть мочи
Мама не желает больше пожелать спокойной ночи.

Чёрный воск и тень пентакля, почему нет неба, отче?
Окровавленная пакля слишком тёплая на ощупь
Небо смазало и стёрло. Тихий час и нет прогулки.

Я себе вскрываю горло.

Где-то там, на дне шкатулки.