Мио Чезаре

  Она заявилась в столярный цех с Рудольфом, нашим мастером-наставником. На длинных шпильках и в короткой юбке, оживлённо беседуя на швабском диалекте. Огненно-рыжая, с гладко выбритыми ногами, словно чирлидерша с Альянц Арены. Станки затихли. Невольная пауза возбудила любопытство. Какого цвета у неё трусы? Мы пересеклись откровенными взглядами. На следующий день в обед она принесла мне кофе из офиса. Это был знак.
  Нас возил допотопный автобус, слепленный на базе ГАЗ-53. Такие уцелели разве что в глухих деревнях. Дорога до Пересыпи отнимала уйму нервов. Коллектив оказался неплохим, если не считать двух наркоманов со стажем. Ковалёва исправно таскала мне кофе, прижимаясь грудью к немецкой спецовке. В пятницу пошабашив, я решил навестить подругу художницу, гадалку по совместительству, с которой раньше работал в одной мастерской. На выходе из автобуса меня перехватила Ковалёва. Я взял в батискафе бутылку тёмного Topvar и мы побрели вдоль пятиэтажек. Новая спутница попросила глоток пива и сняла туфли, вцепившись в мою руку. Мы шли медленно, ощущая электрические разряды живой плоти. "Здесь, на пятом, я живу," - неожиданно задрав голову, поставила меня перед фактом Ирина. "Так у тебя и чай есть?" - поинтересовался я. "И к чаю тоже", - ответила она. Мы поднялись. От жары крыша прогрелась, но пахнуло домашним уютом. "Я зайду, освежусь?" "Полотенце слева, зубная щётка в стакане". Пока я ставил чайник, из ванной появилась Ковалёва в рубашке кантри, достав из недр холодильника Шардоне. Был явно мой день. Сбросив халат на ковёр, я дал своим видом понять, что готов прилечь прямо здесь. Она не возражала, скользнув кошкой к моим ногам. Потом мы сидели на кухне в чём мать родила и цедили Шардоне под баклажанную икру и Антонова. "Перебирайся ко мне, мио Чезаре, - провела она маникюром по моей спине. - Что толку быть одному?" Так закрутился мой шестимесячный роман с переводчицей немецкого и английского. Мы ужинали при свечах, шатались по джазовым фестивалям, жарили мидии на Дельфине,  а по вечерам она читала мне Токареву. "Мио Чезаре, - повторяла она. - Давай уедем в Аусбург. Тут делать нечего". Это было перманентным сексуальным безумием. Казалось, мы перепробовали в постели всё. Не помню, чтобы у неё болела голова. Иногда я думал, что меня на ней похоронят. Под халатом из японского шёлка кипела страсть двадцать четыре на семь. В своё время Ковалёва окончила школу по классу виолончели, а после факультета РГФ плавала администратором на пассажирах больше десяти лет, успев купить собственную квартиру. Мы закатывали консервы на зиму, строили планы на будущее. "Я хочу от тебя ребёнка," - сообщала она с выражением Мадонны. За окном уже стояла поздняя осень. То и дело моросил дождь вперемешку с непроглядным туманом. Обстоятельства вынудили меня отлучиться на пару часов по делам. Не застав приятеля, я вернулся неожиданно раньше. Открыв дверь своим ключом, увидел на диване перепуганного немца из офиса. Ирина, придя в себя, выдавила:"Прошу тебя, без рукоприкладства". Бросив вещи в спортивную сумку, я вылетел из подъезда и прыгнул в такси. Вереница машин ползла по ночному городу, как на похоронах. В горле стоял горький ком. Всё рассыпалось, в одночасье утратив смысл. Собрав мозги в кучу, через неделю я уволился, чтобы не давать повода пересудам. Про себя подумал:"Что у них в голове, кроме хера и пряников?"