На мне гавайские леи на открытой шее

Мой любимый, ты пришел и облака искристой ваты
надо мной клубятся снова, тон и твой невиноватый
смягчает климат одинокий, иссушенный,
я тебя ждала вот здесь со скудностью слов,
ну слушай...

Сумерки, густо синея не сменяются тьмой,
реки трутся о поросшие травой берега.
И ты со мной, разве это ты со мной,
ты же сказал, что ты труп своего врага?
Ты приходишь посидеть со мной,
расписываюсь в собственном бессилии описать эту идиллию.
Твои ступни в вечных занозах от строганных досок открытой веранды,
и пятнах мазута с пляжа,
на мне гавайские леи на открытой шее, я тоже пляжная,
но наступила зима,
как только пригрезилось, что наступила весна,
наступила зима,
дом не отапливается,
нагревательные панели вдоль плинтусов старые, барахлят и булькают антикварии,
на полу вязанка дров…
Знаешь, предметы становятся объектами глубокой привязанности,
объекты путешественников любознательности,
у них много хозяев и мало друзей, и рассказов порассказанных, а в этом мало приятности.
Семейные реликвии для меня ничего не значат,
я привязываюсь к людям, и к твоему словоблудию привязалась тоже,
как бы мне эту философию подытожить?
Красноватая сыпь на коже от твоих слов, кожа поразительной проницаемости,
мы переросли ту местность, где все решается вопросом изобретательности.
Ты засовываешь руку в мои трусики,
нащупываешь лоно привлекательности необъяснимой,
мы будем делать как ты хочешь, я тебя умоляю только майку сними,
накорми меня собой
и на руки подними, когда мои ноги за твоей спиной
скрещенные, укради все святое мерещившейся тебе ночами голубыми.
Я буду писать тебе на латыни целые фрагменты,
чтобы отвадить непросвещенных читателей, ты же поймешь мою вязь и все эти зимы.
Твои толчки во мне неизмеримы,
крикни: «Мое», я не могу распространяться об этом от нехватки воздуха тобой душимая,
и в леях журчит ручеек.