У. Х. Оден. Летняя ночь, перевод

Лежу в траве, как я лежал бы в спальне,
над головою свет созвездий дальних,
июньской ночью всюду тишина.
Спят листья, накружившиеся за день,
я различаю Веги очертанья,
и там, куда я укажу ногами,
на небосклон поднимется луна.

По счастью, это время, это место,
июньский этот воздух, полный секса,
моим рабочим стали кабинетом.
Купания, неспешные поездки
и обнаженных рук гребки и всплески,
как новичку, мне так приятно это.
Со всеми вровень каждый тихий вечер,
едва дождавшись этой нашей встречи,
я здесь, и очарован, как цветок,
когда в своей молитве голубиной
с непостижимой логикой и силой
он раскрывает каждый лепесток:

все для того, чтоб в темные рассветы
мы вспоминать могли про ночи эти
и Страх нас не тревожил в каждом миге,
чтоб львы, печально выходя из тени,
нам тихо клали морды на колени,
и Смерть свои откладывала книги.
На севере, на западе и юге
любимые мои лежат, как в круге,
и свет луны касается их просто:
и тех, кто гениален, как оратор,
тех, кто молчит, и кто чудаковатый,
тех, кто высок, и тех, кто ниже ростом.

Стоит луна на небе европейском,
над этим благостным пейзажем сельским,
над той картиной, что ласкает душу.
На церкви, провода электростанций
она взирает сверху безучастно,
как мясники, когда разрубят тушу.

Луне здесь ничего не интересно:
ведь мы не голодаем повсеместно,
мы смотрим вверх и нас не мучит грусть,
в садах английских не опасен ветер,
и если тиранию мы и терпим,
то это только тирания чувств.

Мы кроткие, и мы не знаем больше,
какой дугой растягивают Польшу,
во что насилье выльется потом,
не спрашивай, что далее по ходу,
чем мы заплатим за свою свободу
и пикники под солнечным щитом.

На самом деле скоро, очень скоро
как реку, что ничтожна перед морем,
потоп сорвет последние из дамб.
Над кронами пройдя и облаками,
он явит смерть пред нашими глазами,
и мы не сможем спрятаться никак.

Но знай, не бесконечна непогода.
Проглянет солнце, и отступят воды,
опять ростки проклюнутся сквозь грязь.
И меж стеблей, едва налитых соком,
морских чудовищ, темных и жестоких,
волна оставит, в глине растворясь.
Мы не должны сейчас просить прощенья
за радость своего уединенья,
которую нам страшно потерять.
Она принадлежит той силе нежной,
с какой кричит младенец безмятежно,
когда его укладывает мать.

Пускай сирены над землей не воют
и пульсы нервных наций успокоят.
Простим убийц, что смотрят из зеркал:
им тяжело в процессе репетиций
в прыжке стараться превзойти тигрицу,
врагу продемонстрировав оскал.