Сцена у колодца

Был тот предвечерний час, когда солнце, уже не грея, но ещё золотя верхушки лип, бросало длинные тени на утоптанный двор, и куры, выбрав места у плетня, затихали одна за другою.

У колодца, опёршись о замшелый сруб, стоял Ермолай — мужик лет сорока, широкий в кости, с тою особенною неподвижностью лица, которая бывает у людей, много думающих и мало говорящих. Подле него, присев на опрокинутую бадью, Сидор, помоложе его годами, но бедами своими постарше, щурился на закат и ковырял лучиной в зубах.

От огородов, неся на коромысле порожние вёдра, шли Марфа — баба видная, статная, с тем румянцем, который не сходил с её щёк ни зимой, ни летом, — и за нею Агафья, сухонькая, востроглазая, из тех баб, что всякое лыко ставят в строку.

— Что, Ермолай Кузьмич, — начала Марфа, ставя вёдра и расправляя коромысло, — я слыхала, ты нынче борону чинил весь день? Один?

Ермолай медленно повернул голову.

— Чинил, — сказал он. — Зуб выпал. Надобно вставить, покуда земля не просохла.

— Ишь ты, — подхватила Агафья и поджала губы. — А Дунька-то Степанова сказывала, что тоже нынче к тебе в сарай захаживала — борону поглядеть.

Сидор перестал ковырять в зубах и усмехнулся, но не поднял глаз.

— Мало ли кто заходит, — ровно отвечал Ермолай. — Сарай не церква — запирать нужды нет.

— Так-то оно так, — протянула Марфа, и в голосе её зазвенела та нотка, которую всякий женатый мужик узнает безошибочно и от которой ему делается нехорошо в животе, — да только борона-то у тебя, Ермолай Кузьмич, кажись, с осени чиненая. Я сама видала: зубья все целые.

Настала тишина. Было слышно, как в деревне замычала корова.

— Это другая борона, — сказал Ермолай.

— Батюшки! — всплеснула руками Агафья. — Да сколько ж у тебя борон-то? У иного мужика и одной путём нет, а у тебя, выходит, две?

Сидор кашлянул в кулак.

— У хорошего хозяина, — сказал Ермолай, глядя в сторону, — завсегда все нужное в запасе. На то он и хозяин.

— Ну, хозяин, — сказала Марфа, берясь за коромысло, и в движении этом, и в том, как она вскинула его на плечо, и в том, как выпрямилась, была та грозная и вместе величественная решимость, с какою крестьянская жена, узнавшая всё, что ей нужно было узнать, отправляется домой готовить ужин. — Ты нынче домой-то не припозднись. Я щи сварила. С хреном.

И пошла. Агафья засеменила за нею, обернувшись, впрочем, напоследок и одарив обоих мужиков тем взглядом, в котором было всё: и торжество, и укоризна, и обещание того, что история с бороной будет рассказана всей деревне от Покрова до Введенья.

Когда бабы скрылись за плетнём, Сидор сплюнул лучину и сказал:

— Попался.

Ермолай молчал.

— Я ж тебе говорил, — продолжал Сидор, — чини борону у себя в сарае, а не у Степановых на задах.

Ермолай снял шапку, провёл рукой по волосам и надел снова.

— Щи с хреном, — повторил он задумчиво и вздохнул так, как вздыхает мужик, которому предстоит вечер долгий и нелёгкий.

С реки потянуло сыростью. Вечерело.

* * *