82 Амеба

День рассыпался с самого утра — как гнилая нитка, за которую дернешь, и она лопается в самом неподходящем месте. Моя машина встала колом посреди дороги, а мне до зарезу нужно было в город. Я стоял на остановке, прокручивал в голове варианты, когда увидел Сергеича. Мужик он в нашей округе основательный: кремень, слова на ветер не бросает. И, видимо, судьба.
Он приметил меня, притормозил, опустил стекло:
— Куда путь держишь?
— Да вот, — развел я руками, — железка взбунтовалась, ни в какую.
— Садись, подброшу. Мне как раз туда же, по надобности.
Едем не спеша, разговорились. Он мне:
— Слушай, тут такое дело. Мне родственника одного по пути забрать, и дальше двинем. Ты как, не против?
Я плечами пожал: какая разница, лишний час не лишний рубль.
Подъезжаем к дому, Сергеич сигналит — басовито так, по-хозяйски. Выходит мужик, взрослый, под пятьдесят, а с ним пацан, соседский, на вид лет пятнадцать — не то птенец, не то уже петух. Поздоровались нехотя, уселись на задний ряд. Тронулись.
Выехали на трассу. Прошло ровно полминуты, может, с гаком. Тишина в салоне — хоть уши затыкай, только двигатель шуршит по-змеиному. И вдруг сзади — как гром среди ясного неба. Гневный, звонкий, еще не сломавшийся голос пацана режет воздух:
— Что вы заливали — не едет? Едет! А как ты ещё хочешь, чтобы она ехала? На ракетной тяге, что ли?
Я аж на шарнирах развернулся. Мужик, которого мы подобрали, сидит красный, как рак вареный, мнется, глаз не поднимает. Сергеич сначала тоже ушами захлопал — я по зеркалу видел, как его брови ходуном заходили. Секунд двадцать висела в салоне тягучая, нелепая пауза, будто муха в киселе увязла. И тут этот мужик выдавливает из себя голос — писклявый, виноватый, словно он не человек, а тряпка под ногами:
— Ну ты пойми... Ну не набирает она сотню за три секунды. Это же факт.
Пацан аж подскочил на сиденье, как ужаленный:
— Ты в каком мире живешь?! Где ты видел, чтобы за три секунды сотню набирали? Ты в каких машинах ездишь?
— Есть такие... — мужик совсем уж скис, голос его превратился в жалкое блеяние. —В Америке есть. Я по телевизору видел... Поэтому...
— Ах, в Америке! — пацана перекосило от злости. — Вот и вали в свою Америку! На всех парусах! И живи там! А здесь, — голос его стал жестким, как удар хлыста, — здесь людям мозги не компостируй! Понял!
И отвернулся к окну, будто поставил точку.
Разговор был дикий, неестественный. Я ничего не понимал. Какая Америка? Какие три секунды? Мы же на новой иномарке прем, резину не жжем, а тут такое. Но интонации... Интонации были какие-то звериные, первобытные. Мужик этот, взрослый дядька, которому по идее самому учить уму-разуму, оправдывался перед пятнадцатилетним пацаном, как нашкодивший кобель, которого ткнули носом в лужицу. Слово не воробей, вылетит — не поймаешь, но тут уж слишком мерзко вылетело.
Тут в разговор, как нож в масло, въехал Сергеич. Голос у него спокойный, даже расслабленный, но я-то знаю: когда он так заговаривает, это сталь в бархатной перчатке.
— Слушай, — обращается он к мужику, — я тоже слышал краем уха, в Америке такие тачки водятся. По ящику показывали. Только их, говорят, сперва под горку пускают. Разгонятся до пятидесяти, а потом включают там какой-то форсаж — и они под сотню выстреливают. А у Фантомаса, помнишь, машина вообще летала. И у Джеймса Бонда на порохе ездила, прямо как из пушки. Техника, она разная бывает, на любой каприз.
Я слушал эту околесицу и офигевал про себя. Какой Фантомас? Какой порох? Сергеич — мужик умный, хозяйственный, с головой у него всё в порядке, а тут несет такую ахинею, что хоть стой, хоть падай. Но я заметил одну вещь: он говорил быстро, тараторил, как сорока, не давая вставить слова ни мужику, ни пацану. Он заливал этот странный, никчемный разговор своей чепухой, как водой костер, чтобы искры не вылетели.
Вскоре меня высадили на нужной остановке. Они уехали, растворились в потоке, а у меня на душе остался осадок, будто грязной воды напился.
Но меня этот случай не отпускал, гвоздем засел в голове. Что-то здесь было не так. Уж больно неестественно Сергеич себя вел, будто не давал кому-то рта открыть. Сделал я машину, через пару дней собрался и поехал к Сергеичу. Посидели, поговорили о том о сем, выпили чаю с вареньем. А потом я, как бы невзначай, точу:
— Сергеич, а что за цирк тогда в машине разыгрался? Я понял, ты специально пацану рот затыкал своей чушью про Фантомаса? Зачем? Не легче было одернуть?

Он вздохнул тяжело, будто мешок с песком скинул, поставил кружку на стол.
— Ты правильно понял. Специально. Слушай сюда, раз уж зашел такой разговор.
И рассказал.
У того мужика, которого мы подбирали, умерла родственница. Нужно было срочно ехать, тысяча километров за плечами. Договорился он с другим своим родственником, назовем его «Коля», что тот его отвезет. А Коля, вместо того чтобы по-людски помочь, сделал подлянку: выехал и через часа три звонит, мол, я уже в пути. Еще и пустой ехал, как барин. Просто чтобы нос утереть. Сидел за одним столом с этим мужиком с утра до ночи, хлеб-соль с ним водил, а потом, когда понадобилась реальная помощь, просто кинул его на произвол судьбы, как ненужную вещь.
Мужик оказался в безвыходном положении — волком вой. Пришел ко мне. А я уже собрался по делам ехать, но бросил всё, как есть, взял этого мужика, повез через полстраны. Туда и обратно. Тысячу с лишним километров накрутили. За свой счет, за свой бензин. Даже спасибо не взял, потому что не за спасибо делал, а потому что человек в беде — это не обсуждается. Доброе дело без награды не остается, думаю, ну, всё, спи спокойно. Ан нет. Не тут-то было.

Приходит этот мужик домой. А тот самый Коля, который его кинул, уже сидит у него, ногу на ногу, как ни в чем не бывало. И вместо того, чтобы спросить у него: «Ты чего меня кинул урод, я тебя ждал, давай разберемся», они начинают обсуждать мою машину. При соседях. При том самом пацане, которого мы подобрали. «Ой, машина у него не новая», «ой, тихо едет, как черепаха», «ой, наверное, жрет бензин, как не в себя».
— А ведь потом этот пацан пришел ко мне, — Сергеич вдруг усмехнулся, и в глазах у него что-то потеплело. — Дня через три. Стоит на пороге, мнется, землю носом роет. Я спрашиваю: «Ты чего, случилось что?» А он выпалил: «Сергеич, простите меня, пожалуйста». Я опешил: «Ты-то чего извиняешься? Ты при чем?» А он поднял глаза — и там такое было, будто человек в холодной воде очнулся. Говорит: «Понимаете, мне стыдно. Я с ними сидел, слушал их сплетни, и сам поверил. Думал, раз взрослые говорят, значит, правда. А вы нас выручили, спасли, а я... Я даже не думал, что взрослые бывают такими гнилыми. Что они могут добро чернить, когда сами — хуже последней дворняги».
Вот о чем был разговор в машине! — голос Сергеича зазвенел. — Коля, чтобы оправдать свою подлость, внушил мужику, что я — плохой родственник, и машина у меня плохая. А мужик, вместо того чтобы сказать: «Да ты меня кинул, а меня человек спас, вытащил из ямы!», сидел и поддакивал, кивал как китайский болванчик. И пацан, соседский парень, который ничего не понимал, как губка всё впитывал, нахватался этой мерзости, этой гнили.
— Ты можешь в своей голове уложить эту подлость? — спросил меня Сергеич, и глаза у него сделались как два серых камня. — Ладно тот, Коля. Он прохиндей конченный, змея подколодная. С него как с гуся вода — и поделом. Но этот... этот, которого я выручил! Животное неблагодарное! Его кинули, предали, а я его на своем горбу вывез, со всеми удобствами, с комфортом, может, он в такой машине впервые с ветерком прокатился! А он сидит и спокойно обсуждает доброту, которая спасла его, с тем, кто его предал! Это что же за черная неблагодарность? Долг платежом красен, а у него и стыда нет, и совести — одна видимость.
Если бы я тогда дал пацану рот открыть, если бы я этот разговор продолжил... я бы не сдержался. Я бы просто задушил этого неблагодарного подлеца голыми руками на месте. Потому что слово за слово, и пошло бы по кочкам. Поэтому и начал нести чушь про Фантомаса и Джеймса Бонда. Чтобы перебить их дурную волну. Чтобы пацан хоть на секунду задумался: а что за бред я несу? А там, глядишь, и до него дойдет, что бред не только про машины, но и про людей вокруг. Что не машина едет быстро или медленно, а человек человеку — волк или брат.
Мы замолчали. Я сидел и переваривал услышанное, и оно не лезло ни в какие ворота.
Я записал эту историю не из-за машины и не из-за того единственного случая. Такие случаи — они постоянно, как сорная трава, лезут из земли. Сергеича мне не жаль. Он будет делать добро независимо от обстоятельств. Такой у него характер: сам погибай, а товарища выручай. Просто он Человек. С большой буквы или с маленькой — без разницы.
Но как мне назвать его знакомого? Того, кто сначала предал родственника в трудную минуту, а потом, сидя у него в гостях, обсуждал чужую доброту, как бракованный товар на базаре? И того, кто принял эту помощь — принял, как нищий подаяние, — а на следующий день обсуждал её с предателем, порочил и хаял, забыв, что без нее бы пропал?
Я не знаю такого слова. В моей голове не укладываются эти низшие существа. Амебы. Бесхребетные, склизкие, бесформенные. У них нет ни благодарности, ни стыда, ни даже инстинкта самосохранения, потому что настоящий человек в такой ситуации понимает простую истину: как аукнется, так и откликнется. Если я сейчас плюну в душу тому, кто меня спас, то в следующий раз мне никто не подаст руки. Никогда. Но эти — не понимают. Они — просто клетки, которые ползают по земле, путая тепло чужой души с температурой двигателя.
Наверное, именно поэтому Сергеич и начал говорить про Фантомаса. Потому что иногда единственный способ не уничтожить амебу, не запачкаться об эту склизкую неблагодарность — сделать вид, что вы говорите на разных языках. Или, как в моем случае, просто выйти на своей остановке, пока они не заразили тебя своей гнилью.